И вдруг, вспомнив что-то, с новой энергией застонал толстяк:
-- А праздники!! А Рождество и Пасха?! Пришел ко мне, скажем, Семен Афанасьич. Драсьте -- драсьте. Понравилась ли вам заутреня? Пожалуйте к столу. Крякнет Семен Афанасьич, потрет руки, пригладит усы, подойдет к столу... (он всхлипнул), подойдет это он к столу -- ветчина тут, поросеночек, колбаса жареная, птички разные разрумяненные... И что же! Все это по столу стелется, все это низко, простите! А где же вершины духа человеческого? Где же эти пирамиды, обелиски, радующие взоры и уста! Как же может Семен Афанасьич съест поросеночка? Как ему в глотку полезет жареная колбаса? Как у него подымется рука золотистенький грибок в рот отправить? Да не сделает же этого Семен Афанасьич! Не такой это он человек. Выронит вилку, шваркнет хлебцем, уже заранее для первой рюмки приготовленным -- в поросенка, плюнет на стол и уйдет. Это Рождество, по-вашему? Это Пасха? Это колокольный звон или ваше трам-блям?!! Нечистый возрадуется -- и горько восплачем мы! Да я в такой праздник сейчас же работать, как в буденный день, пойду. Знаете вы это? Что мне такой праздник? Да вам самим лучше меня занять работой в такой праздник, а то ведь я на людей бросаться буду, кусаться буду, землю ногами рыть!! Ведь раньше, вы подумайте, что было: с утра собираешься, чтобы пить, потом пьешь, потом опохмеляешься, тошнит, значит, тебя, голова болит -- ан, смотришь, день и прошел. А нынче что я буду делать? Пойду да Семену Афанасьевичу стекла и побью.
-- Это зачем-же? -- удивился я такому странному заключению.
-- А с досады. Двадцать лет мы с ним вместе пьем -- так это как вынести? Да уж что там о праздниках говорить... А будни! А моя работа?! -- подрядами я занимаюсь. Как же я с нужным человеком дело сварганю, как я его удоблетворю -- лимонным сюропом или голланцким какаом? На голову он мне выльет сюроп. Да ну вас!!! -- вдруг махнул он рукой. -- Пойду. Доведете вы меня когда-нибудь до кондрашки...
Ушел, не забыв надавить красным платком свои водоточащия кочки...
* * *
Вчера этот толстяк явился ко мне, размахивая огромной простыней петроградской газеты.
-- Сдаетесь? -- улыбнулся я.
-- Это как же-с?
-- А что же это вы белым флагом размахались?