Увы, ненависть моя, как отсыревшие дрова на дожде, не разгоралась, а шипела и тотчас же гасла.
Я пришел к убеждению, что если брать неприятельские промахи и преступления в общем -- это не производит зажигательного действия на мою душу.
Я решил перейти к частностям, к отдельным лицам. Память моя после сильного напряжения подарила меня только двумя конкретными случаями: однажды немец-часовщик, которому я отдал часы в починку, задержал их вместо четырех дней на неделю и, кроме того, хозяйка меблированных комнат, старая немка, выселила меня за неплатеж денег.
-- Ага! -- шептал я, делая попытку заскрежетать зубами. -- Часы берете на четыре дня, да возвращаете через неделю? За квартиру не могли подождать еще два-три месяца? Покажем вам квартирку! Зададим вам трезвон -- это вам не часики! У-у, проклятые!
И, думая так, я вместе с тем ощущал, что при встрече с немцем всей моей ненависти хватит лишь на то, чтобы дать ему пинка в живот или выдрать за уши.
Больше ничего не было.
II
Началась война...
Наш полковник был старый рубака, рвавшийся в самые опасные места и прославившийся своей безумной храбростью.
Начал он кампанию с рытья волчьих ям, надеясь, что неприятель заглядится на небо, попадет в них и погибнет среди колючей проволоки бесславной смертью. Саперы рыли и укрепляли ямы всю ночь, а к утру в той стороне, где производились эти работы, послышались крики, шум и чья-то ругань.