-- Ну и вы переводите, задалъ Чулковъ: -- chantons, célébrons la gloire d'Achille.
-- Ну, это старо: Антонъ серебро по бульвару тащилъ, безъ запинки отвѣчалъ М. Поль.
И опять хохотъ.
М. Поль продолжалъ мило дурачиться. Между прочимъ, по просьбѣ Людмилы Тимоѳевны, онъ изобразилъ англійскій парламентъ. Вождь оппозиціи, со шляпой Чулкова на затылкѣ, стоялъ упираясь на лѣвое колѣно и правою рукой безпощадно тыкалъ на шумѣвшій самоваръ, изображавшій главу кабинета. Затѣмъ самоваръ зашумѣлъ оппозиціонно, а М. Поль превратился въ главу кабинета. Онъ сидѣлъ завернувшись въ салфетку, нахлобучивъ шляпу и скрестивъ руки за носу.
-- Точь въ точь на картинкѣ въ Иллюстраціи, при общемъ хохотѣ объявилъ меньшой Погалевъ.
-- Ну развѣ съ дѣтьми не веселѣе? спросила барышня Петра Андреича, и они заговорили особо.
Чулковъ подсѣлъ къ тетѣ Машѣ; юноша, не чаявшій въ немъ души, присѣлъ подлѣ же. Тетя Маша была славная и добрая старушка и большая пріятельница Владиміра Дмитрича.
-- Люблю такихъ старушекъ, говаривалъ Чулковъ,-- слушаю ихъ простыя рѣчи и думаю: "а и мы въ свое время умѣли на балахъ въ невозможномъ, по модѣ, декольте отличаться, и французскіе комплименты слушать, и въ то же время съ горничными своими друзьями быть"....
Старушка почти со слезами жаловалась на свое житье и на обиды отъ старшей племянницы Поли.
-- Повѣрите, Владиміръ Дмитричъ, все язвитъ, на всякомъ шагу язвитъ. Батюшку въ домъ и не думай позвать; къ Скорбящей иду, "куда" сказать боюсь: осмѣетъ. Положимъ я вынослива, да опасаюсь: Людочку собьетъ. Ужь съ братцомъ Миной Иванычемъ поговорить хочу: не увезетъ ли насъ съ Людой въ деревню.