-- Начинай же. Я чувствую ты наговоришь сегодня множество отборныхъ парадоксовъ....
-- Которые въ концѣ концовъ окажутся истиной, съ комическою важностью замѣтилъ Чулковъ.-- Но
Длить споры не мое желанье
и я приступаю къ комической импровизаціи.
Чулковъ откашлялся, встряхнулъ головой и началъ:
Похвальное или надгробное (ad libitum) cлoво смѣху.
-- Замѣтили ли вы, господа, чтобы въ той курильной комнатѣ гдѣ мы съ вами имѣли честь дышать сѣрно-азотно-углекислымъ дымомъ, въ семъ estaminet неправильно называемомъ салономъ de Mlle Pauline des Passereaux, кто-нибудь смѣялся? Невозможно чтобы замѣтили, ибо тамъ хгыхгыкали, хихикали и производили разные иные звуки, но не смѣялось Они усиливались подражать смѣху при помощи кадыка, и пускали въ ходъ горловую и головную фистулу, но никто и вспомнилъ даже объ аппаратѣ мудрою природой для смѣха предназначенномъ. А такъ ли довлѣетъ смѣяться Россіянамъ? Развѣ мы не рожденные зубоскалы, смѣхуны, шутники, забавники и краснословцы? Благочестивые монахи не упускали случая занести въ лѣтопись красное словцо, остроту или мѣткое прозвище. Несмотря на святительскіе жезлы и царскіе посохи въ насъ не совсѣмъ угасла любовь къ скоморошничеству и дурачеству. Вспомните что находились охотники шутить даже съ Павломъ I подъ страхомъ ссылки въ Сибирь! Вѣдь и у насъ деспотизмъ отчасти умѣрялся эпиграммой сколько однихъ программъ министерскихъ концертовъ! Мы хохотали, покатывались, заливались и помирали со смѣху, мы весело смѣялись и не щадили, ради краснаго словца, ни матери, ни отца, но никогда еще донынѣ не унижались до хихиканья. Кто же или что зашибло нашъ веселый и громкій смѣхъ? Вопервыхъ, сильнѣйшее поврежденіе ему нанесъ нашъ великій комикъ. Когда онъ переполошилъ тогдашнюю литературную Мордву, не менѣе нынѣшней упражнявшуюся въ разныхъ "перкобыльствахъ", по счастливому выраженію одного изъ новѣйшихъ геніевъ,-- когда онъ переполошилъ ихъ своею комедіей, они прибѣгли къ своему обычному маневру, обвинили его въ безнравственности. Слѣдовало ли оспаривать сихъ глупцовъ? Нѣтъ. О чемъ они кричали? Что въ комедіи долженъ быть честный человѣкъ? Да, и въ отвѣть имъ надо было сказать: "Мордва! своими замѣчаніями вы показали свое незнаніе исторіи литературы; своею строгостью на счетъ нравственности что вамъ говорить больше ничего; вы сочинили свой кодексъ уголовно-художественныхъ законовъ и ищите въ произведеніяхъ нарушенія этихъ законовъ; вы вообразили себя судьями, но помните: ваши повѣстки мы не обязаны принимать и ваши заочныя рѣшенія можемъ даже не читать." Но Гоголь поднялъ ихъ замусленную перчатку. "Какъ нѣтъ честнаго человѣка? Онъ есть и этотъ честный человѣкъ-смѣхъ." Excusez du peu, Николай Васильичъ! Честный человѣкъ, то-есть у котораго долгъ основной тонъ всей личности, словомъ, стоикъ вовсе не расположенъ къ смѣху. Онъ какъ Шекспировъ Кассій, если улыбается, то кажется точно надъ самимъ собою: зачѣмъ де позволилъ себѣ улыбнуться. Смѣхъ прежде всего и паче всего -- здоровый человѣкъ. Но бѣда тѣмъ не ограничилась. Допущена аллегорія смѣха, и все пошло на аллегорію. Хлестаковъ, этотъ чистокровный Петербуржецъ, не знающій даже что въ уѣздныхъ городахъ есть штатъ чиновниковъ, и что почты не находятся подъ адмиралтейскимъ вѣдомствомъ и въ то же время увѣренный въ своей просвѣщенности и въ томъ что онъ выше всѣхъ и можетъ всѣхъ третировать en canaille -- вдругъ обратился въ аллегорію маловѣрной общественной совѣсти. Театръ въ аллегорію проповѣднической каѳедры. Наконецъ и самъ Николай Васильевичъ соблаговолилъ превратиться въ аллегорію челоѣка заболѣвшаго собственными несовершенствами, а потому видящаго и всюду одни несовершенства. Будь я знакомъ съ нимъ, и будь мнѣ въ то время, какъ теперь вотъ уже два мѣсяца, тридцать лѣтъ, то-есть достигни я возраста когда всякій порядочный человѣкъ безъ всякихъ хитростей и уловокъ обязанъ прямо высказывать свои мысли и мнѣнія, я сказалъ бы ему: "Николай Васильевичъ, если вы не аллегорически, а дѣйствительно заболѣли своими несовершенствами, чтобъ избыть у хворобу пишите трагедіи: смѣяться вамъ не время". Да, господа, мнѣ порой сдается что еслибы Гоголь послѣдняго періода вмѣсто того чтобъ упорствовать въ комедіи, взялся за трагедію -- онъ вылѣчился бы, и у насъ было бы нѣсколько трагедій, мрачныхъ, суровыхъ, но великолѣпныхъ! Не даромъ у него нѣкоторые находили Дантовскія черты; не даромъ! Тенъ, говоря о Данте, вдругъ припомнилъ одну сцену изъ Тараса Булѣбы!
-- Великолѣпный парадоксъ, сказалъ Мина Иванычъ.
-- Дѣдушка, не мѣшать! Но покончивъ съ трагическими причинами ослабѣванія смѣха, перейдемъ къ комическимъ. Вопервыхъ, нѣтъ, вопервыхъ уже было... Итакъ, вовторыхъ... Вовторыхъ, съ нѣкотораго времени мы сдѣлались до крайности серіозны, приличны и возвышены. Серіозны до того что желаемъ не обыкновеннаго смѣха, а серіознаго, то-есть чтобы въ театрѣ напримѣръ въ смѣшныхъ мѣстахъ никто не улыбался, и наоборотъ, въ трагическихъ не плакалъ. Въ этой серіозности мы скоро дойдемъ до того что не только станутъ требовать, чтобъ играли, а будутъ играть Гоголя и Мольера такъ что мы помремъ съ зѣвоты. И это мы назовемъ облагороженьемъ фарса. Уже Бобчинскій когда летитъ во 2мъ актѣ на сцену, въ театрѣ не обрываетъ двери -- это для насъ грубо! Подождите: скоро гдѣ у Мольера назначено бить палкой, актеры будутъ цѣловаться. Мы приличны -- о, Господи! какъ мы приличны!-- мнѣ въ юности, когда я сгоралъ отъ жажды, запрещали съѣсть на улицѣ апельсинъ, или въ театрѣ яблоко: не прилично де. Я потѣлъ лѣтомъ въ пальто, ибо наслышался что безъ пальто не прилично ходить по улицамъ. И вы всѣ страдали отъ этихъ неприличныхъ приличій. И громко смѣяться, а паче хохотать -- тоже конечно не прилично. При мнѣ одна дама говорила писателю-комику: "Я видѣла вашу комедію; ужасно смѣшно, но неужели вы хотѣли чтобы зрители такъ страшно хохотали въ вашей комедіи?" А одинъ очень умный человѣкъ, но слишкомъ приличный господинъ, жаловался что въ Лейпцигѣ публика слишкомъ хохотала (онъ боялся сказать: животики надрывала) при представленіи Сна въ Лѣтнюю Ночь. Ему это казалось оскорбленіемъ памяти Шекспира. Наконецъ, мы стали падки на возвышенное, и до того гоняемся за нимъ что бойкаго англійскаго фельетониста Диксона возведи чуть не въ генія. Это въ серіозномъ родѣ, а въ комическомъ мы пожелали возвышеннаго юмора и возвышенной сатиры! И явились охотники дѣлать русскій юморъ, который также похожъ на англійскій, какъ русскій портеръ на Перкинса и К°. Не то скверный квасъ, не то прогорклое черное пиво. И явились возвышенные сатирики, все мѣряющіе на свой салтыкъ и воображающіе что если они надо всѣмъ безъ разбора смѣются, то уже Аристофаны, если не выше. И все у насъ есть: и недоученая серіозность, и приличіе, и высокая, съ коломенскую версту, сатира, -- и нѣтъ только смѣха. И ищемъ мы его всюду и завидуемъ Французамъ, что они сохранили способность смѣяться, и ради сердечнаго облегченія не признаемъ въ нихъ никакой серіозности! И довольствуемся смѣшными словами и повторяемъ ихъ до изнеможенія, а еще недавно донимали комическія личности. Находимъ остроумными скверные переводы французскихъ куплетовъ, а прежде сами были мастера писать куплеты. Наконецъ,
Окогченная летунья,