-- Эхъ, господа, сказалъ Чулковъ, -- вы самой сути-то не смакуете. При семъ, нѣкоторое пріятное душевное щекотаніе происходитъ. "Идея хоть и великая да не новая", какъ говорилъ фельетонистъ, или: "Хоть дешевенькое, да новенькое", какъ, говорила одна дама падкая на обновы.
-- Позвольте вопросъ: какое же направленіе получаетъ по-вашему сердце при такомъ умственномъ уродствѣ? обратился Мина Иванычъ къ Кононову.
-- Сердце? Оно пріятно убаюкивается, испытываетъ пріятное самообольщеніе, какъ глазъ при оптическомъ обманѣ Является самомнѣніе, диковинное себя-обожаніе. Вообразите что испытывалъ сегодняшній офицерикъ говоря "все это просто и ясно". Или кадетикъ, о гильйотинѣ...
-- Но этотъ мерзитъ просто.
-- Вы думаете онъ кровавъ? Я увѣренъ что самъ, по своей волѣ, онъ курицу побоится зарѣзать. Ему нравится собственная смѣлость, когда онъ выкрикиваетъ эти "мысли".
Всѣ замолчали. Кононовъ вспомнилъ что подобный же разговоръ онъ имѣлъ нѣсколько лѣтъ назадъ съ Полѣновымъ. Можетъ-быть теперь его мысль окрѣпла и опредѣленіе оныхъ стало точнѣе и остроумнѣе, но гдѣ та горячность съ которой онъ старался выдѣлить себя изъ ихъ среды? Гдѣ та энергія?
-- Ахъ, еслибъ большинство чувствовало какъ важно воспитаніе ума, началъ онъ подъ впечатлѣніемъ налетѣвшихъ воспоминаній и невольно, въ силу прирожденной откровенности, высказывая вслухъ новую выжитую мысль.-- О, страшно вспомнить сколько приходится вытерпѣть выбираясь на прямую дорогу. Сколько времени умъ бродилъ даромъ, безъ помощи, куда пришлось! Сомнѣнье закралось въ голову раньше мысли. Все растеряно въ плутаніяхъ: вѣра, любовь, способность привязаться къ чему-нибудь мыслью, или чувствомъ. Точно прохожій въ степи, во время бурана: искалъ, искалъ дороги, вотъ она наконецъ подъ ногами, и жило недалеко: дымкомъ потянуло, а притомленныя ноги не двигаются и буранъ заметаетъ! Ахъ, тяжело, тяжело!
Сердечное горькое горе слышалось въ этихъ словахъ. Старикъ потупился.
"Неужели это не пройдетъ у него? подумалъ онъ.-- Такой прекрасный молодой человѣкъ и главное съ такимъ сердцемъ!"
-- А я было... началъ Чулковъ и остановился.