-- То-есть какъ я говорилъ?
-- Нѣтъ, любезнѣйшій, какъ я, еще обязательнѣе объявилъ торговецъ.
Мрачный господинъ стукнулъ шляпой по колѣну, точно желалъ вышибить дно у шляпы или раздробить колѣнную чашечку.-- Ну, ладно, я вечеркомъ зайду.
-- Заходите, почтеннѣйшій, заходите, только попозднѣе, когда магазинъ станемъ запирать: на досугѣ побесѣдуемъ.
Мрачный господинъ сурово глянулъ на книгопродавца, взмахнулъ шляпой, точно желая стукнуть его въ самое рожество, но удержался, и нахлобучивъ шляпу, вышелъ, со злости хлопнувъ дверью.
-- Ну, батюшка, гдѣ жь это вы? А? Давненько? столь же любезно затарантилъ Христофоръ, выливая въ свой стаканъ остатки вина, чѣмъ хотѣлъ угостить Чулкова.
Книгопродавецъ былъ человѣкъ необыкновенно живой и подвижный; скажи: ртуть попрыгунья. Разсмотрѣть его лицо не было никакой возможности; какъ бы нечаянно, сверху, сбоку или снизу вы на него ни взглянули -- вамъ попадались одни глаза; казалось, они были одарены способностью прыгать по всему лицу. Столь же не легко было опредѣлить его національность: онъ весьма удовлетворительно, но съ акцентомъ, изъяснялся на пяти языкахъ. По его восторженному космополитизму, опытный наблюдатель могъ заключить что предки Христофора Германовича не принадлежали къ семьѣ европейскихъ народовъ.
-- Да, да, беззаботно трещалъ онъ,-- такъ вы, батюшка, все больше въ провинціи?
-- Да.
-- И ничего?