-- Неужто вы вчера не замѣтили?
-- Чего? съ боязнью прошепталъ Кущинъ.
-- Какъ онъ былъ, внимателенъ къ Людмилѣ Тимоѳевнѣ, какъ трепетно завелъ рѣчь объ юношествѣ, и какъ мило намекнулъ на свою серіозность, словно приглашая и ее....
-- Ахъ онъ Арнаутъ этакой! Да какъ онъ смѣетъ думать о Людмилѣ?
-- Почему же не смѣть? На чужой ротъ, не то на чужую думку, платка не накинешь. И не пойму я вашего гнѣва.
-- И не поймешь, серіозно замѣтилъ Кущинъ,-- не поймешь, оттого что молодъ еще, не можешь къ другимъ имѣть такихъ отеческихъ чувствъ. А вотъ возьми ребенка, вырости его, облюбуй, а потомъ посмотримъ: станешь ли горячиться когда Арнаутъ на него свои рачьи глазища пялить станетъ.
-- Я понялъ бы еслибы Людмила Тимоѳевна сама....
-- Что?
У старика глаза даже сверкнули.
-- Ну, еслибъ она раньше похвалила или даже просто благосклонно отозвалась о господинѣ...