-- Только вы насъ не очень ругайте, почему-то добавилъ онъ.
-- Я, кажется, васъ рѣдко....
-- Помилуйте! Я не про себя. Я вамъ, напротивъ, очень благодаренъ. Вы если и побраните, то всегда за дѣло, и сейчасъ видно что человѣкъ понимающій, не то что другіе. Мы всегда, какъ знаете, относимся къ дѣлу честно и прилежно, но авторы и начальство... Вотъ вамъ примѣръ...
И актеръ началъ наушничать.
Въ это время изъ кабинета вышелъ Никандръ Ильичъ. Его появленіе было замѣчено: и тѣми кто устремился на встрѣчу редактору, и тѣми кто остался на мѣстѣ въ ожиданіи что онъ редакторъ къ нимъ подойдетъ. Никандръ Ильичъ точно переродился и былъ великолѣпенъ; онъ на десять разныхъ манеровъ обращался съ сотрудниками; говоря съ одними онъ строилъ глубокомысленную физіономію (насколько его лицо дозволяло выражать глубокомысліе); другимъ съ чувствомъ жалъ руку и заглядывалъ въ глаза, приговаривая "очень радъ, батюшка", или "надѣюсь что напишете къ первому нумеру", или "великолѣпную статью помѣстили въ Соревнователѣ: до утра не могъ оторваться"; съ третьими обращался съ небрежною ласковостью, въ родѣ какъ знакомые господа обращаются въ трактирахъ съ половыми; надъ нѣкоторыми даже посмѣивался, и всѣмъ вообще лгалъ изобильно. Повидимому всѣ оставались довольны редакторскимъ обращеніемъ и находили что Никандръ, хотя и не Богъ-знаетъ какая умница, однако человѣкъ съ тактомъ.
-- Вчера забѣгалъ къ Базунову, доложилъ одинъ изъ бѣгунчиковъ:-- знаете сколько у Соловья подпищиковъ?
-- Штукъ триста, отвѣчалъ редакторъ.
-- Всего двадцать четыре.
-- Скажите, притворно удивился Никандръ Ильичъ,-- такой старый журналъ и такъ мало попищиковъ! А у насъ кажется около сотни. Вы не помните сколько, Валеріянъ Петровичъ? спросилъ онъ секретаря.
-- Двѣсти пятьдесятъ четыре, отвѣтилъ секретарь и улыбнулся самымъ блаженнымь и довольнымъ образомъ: будь ихъ, подпищиковъ то-есть, дѣйствительно сколько онъ сказалъ, и тогда секретарь не могъ бы улыбнуться блаженнѣе и довольнѣе.