Гости между тѣмъ продолжали съѣзжаться; аристократія, какъ вездѣ, являлась позже. Наши пріятели могли лицезрѣть многихъ именитостей журнальнаго міра. Тутъ былъ знаменитый критикъ Головешкинъ, написавшій длинный рядъ статей подъ заглавіемъ: "О нравственно-политическомъ идеалѣ въ русской поэзіи и критикѣ", гдѣ ясно и убѣдительно доказалъ что всѣ наши поэты не имѣли понятія о современныхъ потребностяхъ общества, отличались необыкновенно узкомъ міросозерцаніемъ и въ концѣ дѣятельности впадали въ губительный мистицизмъ; далѣе, съ неменьшею ясностью и убѣдительностію доказывалось что хотя критика наша вообще стояла неизмѣримо выше поэзіи, но все-таки прихрамывала. Въ концѣ концовъ обнаруживалось что современный гуманно-нравственный и политическій идеалъ осуществился, къ счастію невѣжественной Россіи, въ лицѣ самого г. Головешкина. Тутъ былъ не менѣе знаменитый критикъ Соревнователя, г. Головастиковъ, извѣстный болѣе подъ псевдонимомъ Ѳита-Ѵжица. Онъ въ точности изучилъ всѣ литературные пріемы, состоящіе, какъ извѣстно, въ томъ чтобы знать кого какъ выругать: кого призывая въ свидѣтели Гёте и Шиллера, кого безъ обиняковъ назвать идіотомъ; онъ изобрѣлъ новые критическіе пріемы и вообще разширилъ область россійской критики: напримѣрь, онъ первый сталъ перевирать содержаніе сочиненія, дабы доказать вящую негодность онаго; чуть ли не имъ изобрѣтенъ также аргументъ доноса и пущено въ ходъ слово ерунда, нынѣ ставшее столъ обиходнымъ; онъ же обладалъ необычайною способностью видѣть всюду клубничныя поползновенія, чѣмъ напоминалъ того Гейневскаго солдата кому товарищи, когда онъ спалъ, намазали усы чѣмъ-то пахучимъ: солату съ тѣхъ поръ казалось будто весь міръ провонялъ. Быть можетъ, благодаря такому сходству, онъ былъ прозванъ рускимъ Гейне. Его имя гремѣло до того что взбудило отъ отуманеннаго сна даже грайворонскаго землевладѣльца Крутолоба: онъ, никогда не интересовавшійся литературой, нынѣ со всякимъ встрѣчнымъ и поперечнымъ толкуетъ о Ѳ. Ѵ.
-- Ахъ ужь именно ѵжица, ко всякому писакѣ близится!
И Крутолобовъ заливается вспоминая школьное присловье.
Головастиковъ не только оказывалъ такое благодѣтельное вліяніе на наше общество, но и въ литературѣ пользовался громаднымъ значеніемъ. Наши пріятели могли видѣть какъ романистъ Хохликовъ униженно звалъ критика къ себѣ прослушать новое произведеніе, хотя не далѣе какъ на прошлое недѣлѣ сей Хохликовъ былъ названъ въ ѵжицкомъ фельетонѣ чѣмъ-то въ родѣ болвана. А самъ Хохликовъ развѣ не былъ достаточно славенъ! По крайней мѣрѣ онъ носилъ постоянно въ карманѣ два письма, одно изъ Царево-Кокшайска, а другое изъ Романова-Борисоглѣбска, и въ этихъ письмахъ неопровержимо доказывалось что его послѣдній романъ въ сказанныхъ уѣздахъ пользовался неслыханнымъ успѣхомъ И сей-то самый Хохликовъ униженно говорилъ критику:
-- Пожалуста, я прошу васъ: кромѣ васъ никто не дастъ мнѣ разумнаго совѣта; вы нашъ единственный критикъ.
И прочая въ томъ же родѣ. И отвергайте послѣ этого значеніе фельетонистовъ!
Два великіе сатирика, Кадушкинъ и Сундуковъ, также красовались на вечерѣ у Никандра Ильича. Кадушкинъ, какъ извѣстно, прославился сравненіемъ нашего обширнаго отечества съ хлѣвомъ и обладалъ даромъ сочинять смѣшныя слова. Такъ онъ придумалъ звать губернаторовъ Дюбарійцами, а губернаторшъ Дюбарійшами. Этими незатѣйливыми словцами онъ потѣшалъ и ретроградныхъ становыхъ, и акцизныхъ либераловъ не меньше чѣмъ Тургеневскій поручикъ Хлопаковъ своего князя "р-р-ракаліономъ". Одна повѣсть Кадушкина о томъ какъ томилинскій предводитель выдалъ свою Француженку замужъ имѣла даже значеніе политическое. А именно благодарное дворянство избрало предводителя на второе трехлѣтіе. Сундуковъ былъ извѣстенъ болѣе какъ эпиграмматистъ Вѣдь это онъ первый прозвалъ литератора Патокина сахаромъ медовичемъ! Но верхомъ его искусства почитались стихи и поэта Кудаева. Жаль, я позабылъ ихъ, но смыслъ такова природа де создавъ Кудаева не знала куда ево опредѣлить и произвела въ поэты. Самъ Кудаевъ былъ тутъ же и проходя мимо сатирика свирѣпо взглянулъ на него. "Я когда-нибудь тебя разнесу!" казалось говорило его лицо. Увы! со временъ эпиграммы, весь поэтическій жаръ Кудаева не подымался выше этого пламеннаго желанія разнести сатирика. Такъ-то порой на Руси убиваются таланты. Тутъ былъ не менѣе славный талантливый поэтъ Гаммадельтовъ (настоящая фамилія, а не псевдонимъ), извѣстный тѣмъ что древній на Босфорѣ Киммерійскій портъ Нимфею принялъ за греческую даму и воспелъ ее тако:
О полногрудая Нимфея!
Любовной страстью пламенѣя и т. д.
Явился и нагъ знаменитый путешественникъ Горизонтовъ, по его словамъ, завтракавшій со всѣми европейскими знаменитостями за однимъ столомъ; изъ этихъ завтраковъ онъ вынесъ единственное убѣжденіе: господинъ де Горизонтовъ человѣкъ до того развит о й что можетъ завтракать со знаменитостями. Былъ и знаменитый газетный корреспондентъ Экстрамуровъ, имѣвшій даръ корреспондировать сразу въ пять газетъ самыхъ противоположныхъ направленій. Тутъ былъ Ермилъ Кордилльеровъ, извѣстный болѣе подъ именемъ Антоныча, основатель Бюро Сплетенъ, куда стекались сплетни со всей Россіи и затѣмъ, подвергнутыя литературной обработкѣ, распредѣлялись по редакціямъ. Былъ и литераторъ, поэтъ, романистъ, драматургъ, критикъ, фельетонистъ и хроникёръ Барскій, писавшій такую гибель что печатайся все имъ написанное, надо бы основать еще два журнала и девять газетъ, да и то Барскій заваливалъ бы своими трудами всѣ редакціи. Но могу ли исчислить поименно всѣ знаменитости? Однихъ поэтовъ, прославившимся переводами изъ Прутца, Крутца, Шмутца и иныхъ великихъ, съ фамиліями на уцъ, германскихъ поэтовъ было по меньшей мѣрѣ двѣ дюжины! Начни я перечислять и не упомяни о Брызгаловѣ, помѣстившемъ девять стихотвореній и одну критику въ альманахѣ Пузырь, изданномъ на новый 1829 годъ, онъ навѣрно обидѣлся бы, ибо и теперь жалуется что молодое поколѣніе напрасно де пренебрегаетъ заслуженными литературными именитостями. Обидѣлись бы, чего добраго, и гг. Зааевъ, Маевъ, Каевъ, Даевъ и Шавколаевъ, участіе коихъ въ россійской журналистикѣ несомнѣнно доказано громовымъ протестомъ, напечатаннымъ въ пяти газетахъ, протестомъ которымъ они ясно заявили что не будутъ участвовать въ Просвѣтителѣ, пока въ немъ пишетъ Дунаевъ, съ коимъ во мнѣніяхъ они никогда де не сойдутся. Будущему историку литературы предстоитъ благодарный трудъ опредѣлять различіе мнѣній гг. Знаева, Маева, Каева, Даева и Шавколаева отъ мнѣній г. Дунаева, и рѣшить доселѣ спорный вопросъ: были ли у нихъ мнѣнія?