И Чулкову до того смѣшна показалась его внезапная злоба, выразившаяся безсмысленною бранью, что онъ расхохотался.
-- Видишь, братъ Рудометъ, сказалъ онъ,-- скверная у тебя привычка безъ причины и не зная ругать людей.
-- Ну, про него-то я знаю.
-- Что знаешь?
-- Я и тебѣ удивляюсь, продолжалъ Рудометъ,-- ты, кажись, человѣкъ русскій, а онъ иностранецъ какой-то, а связался съ нимъ.
-- Да что же ты про него знаешь?
-- Ну, ужъ знаю.
И какъ ни бился Чулковъ, Рудометъ на чемъ сталъ, не сдвинулся, и все твердилъ: "ну, ужъ знаю".
"Что бы однако означала сія таинственная фраза?" раздумывалъ Чулковъ, и по довольномъ размышленіи и переворачиваньи возможныхъ причинъ чуть не закричалъ по-Архимедовски во все горло "нашелъ!"
-- Ты все продолжаешь у Воробьевыхъ уроки давать? спросилъ онъ Рудомета, снова углубившагося въ чтеніе.