-- Вы, господинъ студентъ, громогласно началъ онъ.
Возваніе было сдѣлано таково громко что всѣ частные разговоры умолкли.
-- Вы, господинъ студентъ, продолжалъ благодѣтель довольный эффектомъ воззванія,-- вы, какъ я уже съ полчаса замѣчаю, что-то сильно заглядываетесь на мою меньшую дочку. Конечно, вы можетъ-бытъ и важнымъ человѣкомъ станете, но покуда еще рано, еще слишкомъ молоды; вы извините, но вы еще поросеночекъ, у котораго молоко на губахъ не обсохло.
Благодѣтель былъ доволенъ деликатностію своего внушенія: и случай почему оно сдѣлано свойства деликатнаго, и выдалось оно въ формѣ наиделикатнѣйшей; не было грубо сказано: "поросенокъ" ("а вѣдь и свиньей могъ бы назвать", мелькнуло въ головѣ), а нѣжно и вѣжливо: "поросеночекъ". Благодѣтель, не безъ предвкушенія удовольствія, ждалъ слѣдующаго эффекта: послышатся де легкія хихиканья, господинъ студентъ уткнетъ рыло въ тарелку и сгоритъ отъ стыда; благодѣтель чувствовалъ уже облегченіе въ сердцѣ и благосклонно прощалъ господину студенту его генеральство. Эффектъ произошелъ, но съ другой стороны. Послышалось не хихиканье, а какъ съ шумомъ отодвинулся стулъ. Благодѣтель взглянувъ на шумъ, увидѣлъ какъ господинъ студентъ торопливо и вздрагивая плечьми шелъ къ двери. Лицо благодѣтеля побагровѣло и зашаршавилось; онъ хотѣлъ крикнуть, но слова сперлись въ горлѣ. Всѣ затаили дыханіе и сидѣли опустивъ глаза; меньшая дочка горѣла какъ маковъ цвѣтъ и глотала крупныя слезы. Лакей, кого Кононовъ отодвигая стулъ чуть было съ ногъ не сшибъ, стоялъ опустивъ вертикально тарелку; съ тарелки падали цыплячьи косточки и капалъ соусъ. Лакей разинувъ ротъ глядѣлъ на дверь куда вышелъ господинъ студентъ. Глупое лакейское лицо первое попалось подъ глаза благодѣтелю и на него-то была излита чаша гнѣва.
-- Какъ ты смѣешь! собравшись съ духомъ гаркнулъ откупщикъ.-- Вонъ, и чтобъ духу твоего здѣсь не было! Болванъ.
Слова эти несомнѣнно относились къ ушедшему Кононову, но лакей тѣмъ не менѣе пострадалъ.
Чт о чувствовалъ Кононовъ прибѣжавъ въ свою комнату? Какъ бурлило въ головѣ, какъ клокотало въ груди! Никогда еще, казалось ему, не испытывалъ онъ такого ужаснаго, такого незаслуженнаго оскорбленія.
"И ты вполнѣ заслужилъ его, бранилъ онъ самого себя.-- Да, вполнѣ. Ты давно, еще тогда, рѣшилъ переѣхать, и остался. И наказанъ теперь за эту подлость, за эту сдѣлку съ совѣстью. И зачѣмъ было оставаться? Зачѣмъ было даромъ ѣсть чужой хлѣбъ? О, какъ гадко, скверно, безобразно! И во всемъ я виноватъ, одинъ я!"
Теперь онъ чувствовалъ: не только де нельзя оставаться въ благодѣтелевомъ домѣ, но ни минуты нельзя пробыть въ этой комнатѣ. Теперь онъ ощущалъ рѣшимость величайшую. Казалось ему никакія препятствія не могли бы поколебать его; не будь у него денегъ, все равно онъ уѣхалъ бы тотчасъ же. Людямъ слабовольнымъ всегда необычайнымъ кажется малѣйшее напряженіе ихъ воли.
Мѣшкать некогда. Кононовъ схватилъ одѣяло, бросилъ на полъ и пошелъ швырять на него книги, вещи, платье, бѣлье. Потомъ съ необычайнымъ усердіемъ сталъ мять и комкать набросанную кучу. Долго ему не удавалось связать узелъ; то книга вывалится, то проклятая калоша помѣшаетъ. И онъ снова начиналъ мять, комкать, надавливать. Наконецъ-то все готово. Кононовъ тащитъ узелъ; на лѣстницѣ онъ развязывается и опять идетъ возня. Но вотъ онъ выбѣжалъ за ворота, вскочилъ на перваго попавшагося извощика.