ПРОЛОГЪ.
ГЛАВА ПЕРВАЯ.
I.
Я хочу расказать вамъ исторію человѣка кому подобныхъ вы, вѣроятно, встрѣчали не разъ. Не знаю случалось ли вамъ знать ихъ близко, пристально вглядываться въ ихъ нравственную физіономію. Если нѣтъ, то весьма не мудрено что вы строго и пристрастно судили ихъ, отзывались о нихъ пренебрежительно. Бытъ-можетъ, прочтя мой правдивый разказъ вы нѣсколько измѣните свой строгій приговоръ.
Того о комъ пойдетъ разказъ звали Петромъ Андреевичемъ Кононовымъ. Въ минуту начала повѣсти, ему двадцать пятый годъ, и онъ два года какъ кончилъ университетскій курсъ. Но прежде чѣмъ начать повѣсть, не мѣшаетъ нѣсколько ознакомиться съ прошлымъ Петра Андреича. За свѣдѣніями объ этомъ прошломъ мы обратимся не къ его сосѣдямъ и знакомымъ, а къ собственнымъ его воспоминаніямъ.
Наша память вещь причудливая. Старику она чаще всего нашептываетъ о раннемъ дѣтствѣ, и явственно видится ему тропинка по ней же онъ бѣгалъ удить рыбу и старая корявая ветла, гдѣ сиживалъ ожидая клева; кусты недалеко отъ большой липы гдѣ весело было играть, и рябаго, съ бѣльмомъ на лѣвомъ глазу Филипку, кого запрягалъ въ ручную телѣжку и погонялъ кнутикомъ. А, казалось, все это давнымъ-давно забыто, похоронено и быльемъ поросло. Человѣку зрѣлыхъ лѣтъ чаще вспоминается его юность и все что въ ней было непригляднаго и дряннаго, и покачивая головой говоритъ зрѣлый человѣкъ: "Совсѣмъ, совсѣмъ не такъ повелъ бы я себя, воротись ко мнѣ юность; не на то истратилъ бы и истрепалъ я лучшія силы свои!" А послушайся его, воротись къ нему юность и исчезни нажитой опытъ, опять началъ бы онъ какъ попало и на что пришлось тратить тѣ силы что въ зрѣломъ возрастѣ почему-то кажутся ему лучшими. Въ юности еще свѣжа та сила воображенія что въ раннемъ дѣтствѣ заставляла палочку считать ретивымъ конемъ, а самого себя бравымъ всадникомъ; чудная сила превращавшая лужу въ море, поднятый по дорогѣ стоптанный лапоть или щепку въ корабль, а самого ребенка, хоть и стоитъ онъ на сухомъ мѣстѣ, въ отважнаго мореходца, плывущаго на этомъ громадномъ кораблѣ-лаптѣ; воображеніе въ юности начинаетъ только глядѣть не вокругъ, а вдаль; оно манитъ, и все чего хочешь сулитъ въ будущемъ, пока не придетъ и не разгонитъ клюкою мечтаній бродячая сухопарая Забота и не заставитъ думать о настоящемъ и насущномъ. Юность, если она не одинока, скупа на воспоминанія. Рисуется вчерашнее и намеднишнее, да при встрѣчѣ со школьнымъ товарищемъ припоминаются бойкія и юркія шалости и смѣшные учителя. Дѣльные учителя вспоминаются позже.
Но не въ этомъ одномъ причуды памяти. Бываетъ таково: помнится разная дрянь, о ней и вспоминать не слѣдъ бы, и лѣзетъ она въ голову повторительно, настойчиво, порой навязчиво и назойливо. Встрѣчается пріятель съ кѣмъ давно не видался, и начинаешь перетряхивать съ нимъ всякій памятный соръ. То помнишь, другое помнишь, а этотъ вотъ случай, по разказу пріятеля, такой занимательный, вовсе забылъ. И думаетъ пріятель: "Вотъ человѣкъ что забылъ, а вѣдь этотъ случай имѣлъ рѣшающее вліяніе на всю его судьбу". Но рѣшающій, по мнѣнію пріятеля, судьбу случай никакъ не вспоминается. Роешься въ памяти, докапываешься а думаешь: "Точно, было нѣчто подобное, да остались такіе клочки и обрывки: по нимъ и самъ Кювье врядъ ли возстановилъ бы цѣльный образъ былаго." Идетъ разговоръ дальше, и самъ, въ свою очередь, вспоминаешь удивительно-замѣчательный случай: ба, пріятель, оказывается, его-то и забылъ. И повторяешь мысленно тѣ слова что полчаса назадъ пріятель про тебя думалъ: "Странный, молъ, человѣкъ, мелочи всякія помнить, а этого-то случая, имѣвшаго на всю его судьбу самое рѣшающее вліяніе, не помнитъ." И начинаетъ пріятель также прилежно, какъ ты за полчаса, копаться въ своей памяти, и у него оказываются только затертые слѣды, ошметки да лохмотья. И ни тебѣ, ни пріятелю не приходитъ въ голову что оба вы обоюдно приписываете важное другъ для друга значеніе случаямъ вовсе его не имѣвшимъ.
Вдумывайся человѣкъ въ свои воспоминанія, разбирай тѣ мелочи что чаще другихъ надоѣдливо лѣзутъ въ голову, разыскивай нѣтъ ли чего общаго въ нихъ самихъ или въ способѣ какимъ они вспоминаются, не выступаютъ ли при этомъ какія-либо свойства нравственной его природы, онъ нашелъ бы новое и драгоцѣнное средство къ познанію самого себя. Но живой и занятой человѣкъ думаетъ о живомъ и своихъ занятіяхъ, и некогда ему трудиться надъ разборомъ и изученіемъ воспоминаній.
Что же и какимъ образомъ чаще всего вспоминалось нашему молодому человѣку, благо у него были и время, и охота вспоминать и даже порой рыться въ своихъ воспоминаніяхъ? Въ разказѣ о его воспоминаніяхъ я ничего не прибавлю, и только поведу его отъ себя, да кое-гдѣ позволю себѣ освѣтить предметъ поудобнѣе, чтобъ онъ выпуклѣе вырѣзался предъ читателемъ: безъ соблюденія такого художническаго обычая воспоминанія молодаго человѣка показались бы читателю слишкомъ личными и незанятными.
II.