Самыя раннія, самыя смутныя воспоминанія Петра Андреевича таковы:
Уѣздный городъ, немощеная площадь съ рядами; телѣги, много телѣгъ подъѣзжаетъ къ лавкамъ; возятъ всякій хлѣбъ; на площади всюду довольно просыпанныхъ зеренъ и видимо-невидимо безгрѣшной птицы голубя. Онъ ходитъ въ уѣздное училище, вѣроятно оно тутъ же, на площади, или дорога къ нему вела черезъ площадь. Иначе отчего памятна площадь? Въ училищѣ ему хорошо: онъ первый ученикъ, учитель географіи ставитъ его въ примѣръ взрослымъ и нерадивымъ болванамъ. Мальчикъ получаетъ похвальный листъ, и старикъ дѣдъ плачетъ отъ умиленія читая эту бумагу. Самъ дѣдъ яснѣе и отчетливѣе вспоминается въ иномъ видѣ. Маленькая комната, въ переднемъ углу черный образъ въ золотой ризѣ, лампада предъ образомъ, ладонный дымъ широкою струей переливается предъ лампаднымъ огонькомъ. Въ какомъ-то углу этой комнаты стоитъ покоробившійся ломберный столъ; на столѣ тонкая восковая свѣча въ маленькомъ подсвѣчникѣ, а подальше сальная въ безобразно высокомъ шандалѣ; между свѣчами громадныя снемцы, точно сдѣланы они въ тѣ времена какъ люди были великанами и вмѣсто свѣчъ жгли полѣнья. На столѣ развернута лежитъ большая книга, переплетена въ толстую кожу съ мѣдными застежками; надъ книгою наклонилось крупное старое лицо: большая сѣдая борода, большой горбатый носъ и на немъ большія серебряныя очки. Ни остальнаго дѣдова обличья, ни комнатной обстановки не вспоминается. Будто раньше всего этого, раньше комнаты съ дѣдомъ, было что-то лучше, просторнѣе и веселѣе. И будто былъ еще мальчикъ какой-то, и садъ большой, но Петръ Андреевичъ не безъ основанія подумывалъ: не присочиняетъ ли онъ тутъ чего-нибудь.
Былъ случай изъ ранняго дѣтства, долго забытый, потомъ вспомнившійся и не забываемый. Въ тоскливыя и горькія минуты вспоминается онъ Петру Андреевичу; въ первый же разъ припомнился вотъ при какихъ обстоятельствахъ. Въ ихъ городъ пріѣхалъ нѣкоторый человѣкъ и объ его пріѣздѣ много толковали. То было странно въ этомъ человѣкѣ что у него не было христіанскаго имени; кого звали Иванъ Иванычъ, кого Павелъ Онуфричъ, или Разумникъ Платонычъ, а этого всѣ въ голосъ величали "откупщикъ".
Велитъ дѣдъ внуку надѣть коричневый суконный сюртучокъ хранившійся въ сундучкѣ для вящихъ оказій; со всѣхъ сторонъ осматриваетъ и охорашиваетъ внука, говоритъ: "гляди же къ откупщику идемъ, умникомъ будь, меня старика не осрами"; беретъ внука за руку (что важивалось только въ важныхъ случаяхъ, какъ подводилъ дѣдъ его къ причастію, или кресту) и идетъ съ нимъ. Куда-то приходятъ. Дѣдъ другомъ человѣкомъ становится: у него не обычная сановитая повадка, не важно задумчивое лицо; онъ нехорошо улыбается, сгибается, низко-пренизко кланяется, шепчетъ что-то какимъ-то трехаршиннымъ наглецамъ, суетъ имъ что-то въ руку.
-- Ступайте къ Василій Васильичу, неохотно бормочетъ одинъ изъ трехаршинныхъ, тычетъ пальцемъ на боковую дверь, а самъ отворачивается отъ дѣда.
Добродушное лицо улыбается имъ на встрѣчу. Дѣдъ и ему низко кланяется, шепчетъ что-то указывая на внука. Василій Васильичъ одобрительно смѣется, говоритъ: "ну, ну!" гладить Петю по головкѣ и уходитъ. Дѣдъ, съ тѣхъ поръ какъ Василій Васильичъ засмѣялся, сталъ прежнимъ дѣдомъ.
Дѣдъ со внукомъ долго сперва стоятъ, потомъ сидятъ въ комнатѣ Василій Васильича. Онъ самъ порой забѣгаетъ, роется въ бумагахъ, приговаривая: "Подойдите, нельзя еще; не бойтесь, улажу", и торопливо убѣгаетъ. Наконецъ онъ снова является въ дверяхъ, кричитъ "пожалуйте" и пропускаетъ ихъ въ другую комнату. Дѣдъ, предъ входомъ въ двери, творитъ крестное знаменье и шепчетъ что-то, вѣрно молитву, и опять беретъ внука за руку.
Петя въ первый разъ видитъ лицо которое потомъ часто приходилось ему видѣть. На креслѣ, позади стола, у котораго стоятъ дѣдъ со внукомъ (внуку передается дрожанье дѣдовой руки), сидитъ жесткая и костлявая фигура. У этого человѣка безъ христіанскаго имени точно нѣтъ ни мяса, ни чего-либо жидкаго, или полужидкаго въ тѣлѣ; словно взяли остовъ и для скрѣпы костей обвили воловьимъ сухожильемъ. Лицо у костяка жесткое и лоснучее; словно мыли его, мыли, скоблили, скоблили, терли-перетирали и покрывши лакомъ пустили гулять по бѣлу свѣту. Одна ошибка была слѣлана при такой усердной работѣ; чтобъ отчистить лицо стали тереть его мыломъ съ толченымъ кирпичомъ: кирпичъ и засядь въ мелкихъ скважинахъ и щелочкахъ, да такъ слѣды его остались и до сегодня. Голосъ откупщика походилъ на звукъ издаваемый контробаснымъ баскомъ, когда тотъ не настроенъ и кто-нибудь дурачась неумѣло проведетъ смычкомъ по струнѣ -- А, старина, бродишь еще? А это чей?
Дѣдъ отвѣчалъ, но такъ тихо что внукъ, хотя и подлѣ стоялъ, не разслышалъ. Такимъ же образомъ шелъ разговоръ и дальше: казалось говорилъ одинъ откупщикъ, дѣдъ же доѣлъ только беззвучно шевелить губами.
-- Покойнаго Андрея сынъ? Подойди-ка.