Вода, при извѣстныхъ условіяхъ, можетъ охладиться не замерзая на много градусовъ ниже точки своего замерзанія, но для этого требуется чтобъ она была въ полномъ покоѣ. Чуть толчокъ, и вся жидкость мигомъ превратится въ твердый кусокъ. Любовь бываетъ порой похожа на такую воду; она не слышна, не видна, но пустой случай, бѣглое слово,-- и она вдругъ скажется съ неудержимою силой. Правда, вода при такомъ замерзаніи разрываетъ сосудъ въ чемъ заключена, не развѣ любовь не разбиваетъ полныхъ ею сердецъ?
Кононовъ теперь не любовался Людмилой Тимоѳевной какъ чѣмъ-то для него постороннимъ, не смотрѣлъ на нее какъ ученый на интересный субъектъ. Онъ жилъ движеніями ея души; дышалъ ея свѣжестью. Разказывала ли она какъ порой видится во снѣ будто одѣта по-бальному, и много народу въ ярко освѣщенной залѣ, и самой весело, и хочется, страшно хочется шибко, шибко пробѣжать вдоль всей комнаты, и вдругъ, какъ совсѣмъ ужь рѣшилась пробѣжать, почувствуешь что на ногахъ нѣтъ ни чулковъ, ни башмаковъ,-- онъ наяву переживалъ все это, и желаніе пробѣжать, и смущеніе что на ногахъ нѣтъ чулковъ. Одинъ разказъ Людмилы Тимоѳевны особенно нравился Кононову.
-- Я, знаете, очень конфузлива отъ природы, разказывала она.-- Теперь я, слава Богу, справляюсь съ собою, а прежде, въ институтѣ, просто ужасно было. Сконфужусь, и непремѣнно разсмѣюсь; чувствую что глупо смѣюсь, а удержаться никакъ не могу. Въ Великомъ Посту меня всегда назначали пѣть предъ алтаремъ; знаете, это антиѳоны называется. И бывало, какъ выходить, я сама не своя; краснѣю, блѣднѣю и чувствую: сейчасъ, вотъ сейчасъ разхохочусь. Боже мой, что дѣлать? Бранишь, бывало, себя, усовѣщиваешь, уговариваешь что смѣяться не прилично, и въ церкви и въ такую минуту грѣхъ большой. Нѣтъ, ничто не помогаетъ. И я, бывало, начну стращать себя, придумаю что-нибудь самое, самое страшное: будто дядя умеръ, или съ сестрой большое несчастіе случилось. И когда настращаешь себя хорошенько, вся, вся, всѣмъ сердцемъ издрогнешь и замрешь,-- тогда только забудешь что тебѣ сейчасъ выходить пѣть. И выйдешь спокойно, и поешь особенно какъ-то, съ чувствомъ... нѣтъ, не съ чувствомъ, а... а благоговѣйно, какъ батюшка говорилъ.
И Кононовъ, слушая, переживалъ не только всѣ моменты разказа, но ему казалось: онъ видитъ какъ дрожала ея молодая душа и какъ этотъ трепетъ разрѣшался благоговѣйнымъ чувствомъ. Думая о Людмилѣ Тимоѳевнѣ, онъ всегда вспоминалъ именно этотъ разказъ и ему таково мучительно хотѣлось снова его слушать, слушать и слушать, чтобъ опять дрожать и замирать сердцемъ вмѣстѣ съ ея душою. Но онъ ни за что не рѣшился бы просить ее повторить разказъ; ему казалось не хорошимъ, чуть не преступнымъ, произвольно вызывать тотъ душевый мотивъ что звучалъ въ ея словахъ. Когда же она сама наводила рѣчь на это (можетъ-бытъ, она смутно чувствовала какъ оно дорого ему), Петръ Андреичъ бывалъ безмѣрно счастливъ.
Людмила Тимоѳевна въ свою очередь просила его разказывать. Онъ охотно толковалъ о Полѣновѣ и Васильѣ Васильевичѣ. Полѣновъ ей нравился, но Василья Васильича она любила.
-- Онъ такой славный, говорила она,-- и прямой. Сердце у него прямое, не лукавое. Какъ бы желала я его видѣть!
Чулковъ, любуясь влюбленною парочкой, часто весело и незлобиво шутилъ надъ ними. Разъ онъ самымъ серіознымъ тономъ принялся увѣрять Людмилу Тимоѳевну будто у Кононова заграничный паспортъ въ карманѣ, и что онъ скоро уѣзжаетъ на-всегда изъ Россіи чтобы въ Италіи заняться изученіемъ искусства. Противъ ожиданія Чулкова, извѣстіе это ни мало не растревожило милой барышни. Быть-можетъ оно показалось ей ужь слишкомъ несбыточнымъ; она только улыбнулась и спросила Кононова, правда ли это? Тотъ со смѣхомъ отвѣчалъ что правда и подумалъ: "откуда онъ (Чулковъ) взялъ это? или я когда-нибудь бредилъ подобными глупостями?"
Мина Иванычъ почему-то принялъ такое намѣреніе молодаго человѣка за непреложное, и одобривъ планъ путешествія съ научною цѣлію, началъ съ жаромъ толковать что имѣть при этомъ тайную мысль никогда не возвратиться въ отечество значитъ не любить родины, и поступить хуже чѣмъ такъ-называемые наши политическіе эмигранты. Старикъ не видѣлъ что Чулковъ подкрѣплялъ его доводы энергическими жестами и переглядывался съ Людмилой Тимоѳевной. При одномъ черезчуръ энергическомъ жестѣ оба вдругъ расхохотались и Кононовъ завторилъ имъ. Старикъ съ изумленіемъ посмотрѣлъ на Чулкова.
-- Чего ты? спросилъ онъ.
-- Ахъ, дѣдушка, вы насъ съ Людмилой Тимоѳевной спросили бы, отпустимъ ли мы его?