Амфилохій по нѣкоторымъ словамъ своей ученицы заключилъ что тонкачъ Кононовъ ей весьма не противенъ, и слѣпая ревность забушевала, какъ Новгородское вѣче, въ его груди. Онъ чаще и чаще думалъ о своей талантливой ученицѣ, и въ думахъ называлъ ее "свѣтлою, прекрасною и возвышенною". Обращалась ли мысль вслѣдъ за этимъ къ самому Амфилохію, онъ величалъ себя "пьяною свиньей которой и думать-то не слѣдъ о такой дѣвушкѣ". Амфилохію мучительно хотѣлось узнать выйдетъ ли его ученица за тонкача или нѣтъ. Сколько онъ ни соображалъ объ этомъ деликатномъ предметѣ, ни къ какому рѣшительному заключенію не приходилъ, а посему заблагоразсудилъ разузнать о немъ хитростью, и одного только не зналъ: въ чемъ сія хитрость состоять должна...
Господинь Худышкинъ, за сто верстъ чуявшій предстоявшую выпивку, заходя для умныхъ, необходимыхъ для артиста, бесѣдъ къ Чулкову, по своей общительности сблизился съ Рудометомъ и даже выпилъ съ нимъ на ты.
И вотъ случилось такъ: Семенъ Иванычъ тосковалъ цѣлый день, и весь день его куда-то тянуло, но онъ сидѣлъ дома, потому что не зналъ куда именно его тянетъ и главное по неимѣнію наличныхъ. Около шести часовъ, повинуясь влеченію сердца, онъ вышелъ прогуляться и на свѣжемъ воздухѣ благая мысль осѣнила его. "Пойду-ка я къ Рудомету; хотя сегодня и не первое число, но...." И Семенъ Иванычъ прибавилъ шагу, боясь опоздать. Амфилохій, размышлявшій на досугѣ все о томъ же и снова о томъ же, мрачно и сурово встрѣтилъ художника. Семенъ Иванычъ, поболтавъ съ полчаса, съ грустью подумалъ что необманное предчувствіе сегодня надуло его и взялся было на шляху, какъ вдругъ Амфилохій вспомнилъ что Кононовъ живетъ на квартирѣ у этого самаго Худышкина, а стало если жилецъ что задумалъ, то квартирохозяину должно быть оно извѣстно досконально. И слѣдомъ Рудометкинъ понялъ въ чемъ должна состоять "хитрость".
-- Куда жь ты, Худышъ? посидѣлъ бы, а потомъ поѣхалъ бы. Семенъ Иванычъ счелъ долгомъ покочевряжиться.
-- Нѣтъ, братъ Рудометъ, некогда: работы пропасть.
-- Развѣ ночью можно рисовать?
-- Образа, случается, а при свѣчахъ малюемъ.
-- Э, да полно, чортъ! Оставайся!
-- А что, чортъ, развѣ и въ самомъ дѣлѣ остаться?
Семенъ Иванычъ остался и вскорѣ они закатилась. Послѣ изрядныхъ возліяній, въ тотъ мрачный часъ когда Гамлетъ готовъ былъ пить живую кровь, мрачный Амфилохій, до того не рѣшавшійся заговорить о дѣлѣ, вдругъ ощутилъ въ груда геройство чрезмѣрное.