Поленовъ помолчалъ.
-- Нѣтъ, я напишу, рѣшительно сказалъ Кононовъ. Полѣновъ опятъ промолчалъ.
Кононовъ послѣ чаю принялся за письмо. Онъ не могъ не писать; почему это было необходимо нужно, онъ не сумѣлъ бы объяснить Полѣнову, но чувствовалъ что дѣлаетъ жизненное, непреложное дѣло. Ему требовалось нравственно отдѣлить самого себя отъ благодѣтеля, провести между нимъ и собою непереходную черту; возможно яснѣе и обстоятельнѣе выразить ихъ обоюдное несходство. Потребность отрицательнаго самоопредѣленія (хотя онъ и не звалъ ее такимъ именемъ) водила перомъ Кононова. Много изорвалъ онъ бумаги и остался только тогда доволенъ когда письмо вышло до-нельзя безобразно, и не потому чтобы побужденія или мысли были сами по себѣ безобразны, а въ ту силу что невозможно иначе ихъ выразить въ подобномъ письмѣ къ своему противнику: онъ вѣчно тутъ предъ вашими глазами, вы ему втолковываете, точно съ нимъ спорите, и это обстоятельство путаетъ мысль, придаетъ ей особый, несвойственный ей самой по себѣ, отпечатокъ. Удержаться написать такое письмо трудно и даже незачѣмъ удерживаться, но написавъ не слѣдуетъ посылать.
Чего-чего не оказалось на этомъ лоскуткѣ бумаги! Было тамъ и самооправданіе, и слишкомъ пространныя увѣренія что у него и въ мысляхъ того не было въ чемъ благодѣтель его заподозрилъ, и болѣе краткія увѣренія въ вѣчной благодарности за воспитаніе и необыкновенно подробное изъясненіе причинъ почему имъ слѣдуетъ разстаться навсегда. Надъ послѣднимъ пунктомъ особенно потѣлъ сочинитель письма; являлись все новыя и новыя причины, все болѣе и болѣе тонкіе оттѣнки, хотѣлось изложить ихъ возможно яснѣе, обстоятельнѣе и язвительнѣе. Язвительность требовалась самаго высокаго разбора, безъ тѣни грубости. Это мѣсто письма должно было устыдить благодѣтеля и показать ему всю разницу между его грубою неотесанностію и вѣжливо-изящнымъ упрекомъ. И это-то употѣлое мѣсто, вслѣдствіе натуги съ какою писалось, вышло ужасно спутаннымъ, туманнымъ и совсѣмъ не язвительнымъ.
Полѣновъ уснулъ, не дождавшись пока Кононовъ кончитъ письмо; проснувшись на другой день, онъ увидалъ его совсѣмъ одѣтымъ.
-- Куда вы такъ рано собрались?
-- Я относилъ письмо.
-- А-а!
Этого простаго восклицанія было достаточно чтобы Кононовъ почувствовалъ всю неловкость своего поступка; не самого написанія письма, а того что отправлено оно по адресу. И чувство этой неловкости, какъ догадается внимательный читатель, сильнѣе всего при воспоминаніи тревожило Кононова.
Дорого далъ бы Кононовъ чтобы воротить письмо, но благодѣтель вставалъ рано и ему тотчасъ подавали всѣ полученныя письма. Благодѣтелю, понятно, было не особенно пріятно читать посланіе будущаго генерала, во впечатлѣніе оно произвело совсѣмъ не то какого, сочиняя, ждалъ Кононовъ. Прочтя длинное увѣреніе что у Кононова и въ мысляхъ не было въ чемъ онъ его обвинялъ, благодѣтель подумалъ: "Э да никакъ онъ и взаправду влопался въ мою дуреху,-- ну, значитъ, слава Богу что со двора долой". На увѣренія въ благодарности промолвилъ: "знаемъ эти пѣсни, да въ другой разъ не заслушаемся", а дойдя до знаменитаго язвительнаго мѣста -- о, еслибъ сочинитель предвидѣлъ это!-- благодѣтель просто-на-просто скомкалъ письмо и бросилъ въ корзинку.