Чулковъ спѣшно разказалъ Кононову о бывшемъ у Погалева, опустивъ эпизодъ касавшійся Людмилы Тимоѳевны.
-- Я вѣдь говорилъ что все пустяки, отвѣчалъ Петръ Андреичъ.-- Но садитесь; теперь намъ никто не помѣшаетъ; я не велѣлъ принимать.
Чулковъ сѣлъ.
-- Такъ вы рады, одобряете?
Чулковъ понялъ чему онъ радъ.
-- И знаете что меня заставило рѣшиться? продолжалъ Кононовъ, не дождавшись отвѣта.-- Видите, я испытываю особое, небывалое во мнѣ чувство... Я... я покоенъ... Не наружно, и не душевно даже покоенъ, а тамъ оно, это чувство, глубоко, глубоко, въ самой сердечной глубинѣ... И это спокойствіе, а главное что оно тамъ, глубоко, и заставило меня рѣшиться.
-- Но вы еще не говорили?
Чулковъ не спросилъ кому и о чемъ.
-- Нѣтъ, нѣтъ, не перебивайте, а слушайте, покойно слушайте... Я былъ прежде влюбленъ... ну, помните въ На.... въ кузину Настю, съ особымъ удареніемъ на кузинѣ сказалъ Кононовъ и улыбнулся такой славною улыбкой.-- Тогда... тогда я мучался, страдалъ... Нѣтъ, то не любовь была... Въ любви, въ настоящей любви нѣтъ страданій; она тихая... нѣтъ, я не то... Да! тогда мнѣ хотѣлось, мучительно хотѣлось сказать" "я люблю васъ", а теперь эта фраза мнѣ кажется пошлою... А вотъ мы пойдемъ какъ-нибудь гулять, или вдвоемъ останемся... Я знаю, я по глазамъ ея узнаю время ли.... И я просто скажу тогда: "хотите быть моей женой?" Да? вѣдь такъ лучше?
-- Отлично.