Кононовъ ошибался: профессоръ говорилъ просто как опытный наблюдатель надъ развитіемъ молодыхъ умовъ. Замѣчаніе старика прошло какъ тучка предъ солнцемъ талантливой личности. Она продолжала жить своею жизнью и эта жизнь была довольно полна, ясна и радостна чтобы тревожиться легкаго облачка, замѣчать небольшіе пробѣлы. До времени дышалась вольно и здорово, и Кононовъ чувствовалъ себя божественною личностью ничуть не меньше чѣмъ Гей на первыхъ порахъ по пріѣздѣ въ Парижъ.
III.
Кононовъ за долгое житье вмѣстѣ не только привыкъ къ Полѣнову, но полюбилъ его. Они не разставались въ теченіе двухъ съ половиной лѣтъ: Полѣновъ, по окончаніи курса, близь года пробылъ въ Петербургѣ, числясь на службѣ въ министерствѣ, пока не вышло подходящее мѣсто въ родной губерніи. Кононовъ не забылъ своего сожителя и не рѣдко про него вспоминалъ. Воспоминанія эти были различны, слагались въ отдѣльныя группы. Охотнѣе всего Петръ Андреичъ останавливался на первыхъ дняхъ знакомства, на первыхъ шагахъ съ той и другой стороны. Онъ съ особою любовью припоминалъ мельчайшія подробности, анализовалъ ихъ и всегда выносилъ отрадное впечатлѣніе. Ему шептался первый ихъ разговоръ; шептались отдѣльныя слова на которыхъ сосредоточивался смыслъ. "Переѣхалъ." -- Прекрасно.-- "Не стѣсню?" -- Глупости. -- "Письмо?" -- Не зачѣмъ. "Отправилъ." -- А-а! И потомъ освѣдомленіе на счетъ "государственнаго казначейства", вопросъ: "Какъ вы на счетъ уроковъ?..." Какъ все это дѣлалось просто, прямо, откровенно, безъ всякой натуги, съ полною свободой! Ты разказываешь мнѣ про себя, дѣлаешь меня нравственнымъ повѣреннымъ своихъ дѣлахъ, и дѣлаешь это по своему побужденію, свободно, и я столь же свободно выражаю свое мнѣніе, каково оно есть, но тебѣ его не навязываю, ни приговора, осудительнаго ли, оправданнаго ли, надъ твоими дѣйствіями не произношу. Таковъ, казаллсь Кононову, былъ смыслъ рѣчей Полѣнова.
Эта свободность отношеній чѣмъ дальше тѣмъ глубже укоренилась. У Полѣнова была дѣдовская поговорка; "хоть ты мнѣ и братъ, да я-то на свой ладъ ". Помни дескать: я такой !же какъ ты человѣкъ, могу и имѣю право думать и чувствовать совсѣмъ по-своему и ты на этотъ дорогой мнѣ каравай, хорошо ли, худо онъ спеченъ, рта не разѣвай. Говори что думаешь, соглашайся не соглашайся со мной, какъ знаешь; на мое мнѣніе или чувство не посягай. Хорошо оно, нѣтъ ли, гоже мнѣ или нѣтъ -- про то я знаю. Я всегда тебя выслушаю; если сможешь -- имѣй на меня вліяніе: на это запрета нѣтъ. Но чуть ты вздумаешь насильничать, извини, я заставлю тебя войти въ границы. А права у насъ съ тобой равныя.
Кононовъ былъ далекъ считать такія житейскія правила своими, лично ему принадлежащими. Онъ былъ увѣренъ: они выработаны студентскимъ "товариществомъ" и не за одно поколѣніе. Кононовъ по природѣ не общительный, разговорчивый только съ близкими (и эти черты характера согласны съ его теоріей развитія личности), не весьма понималъ мнѣніе Полѣновскаго товарищества и даже сомнѣвался въ его существованіи. Разговоры и споры сюда относящіяся составляли отдѣльную группу воспоминаній. Какъ споры и разговоры наталкивали на самоопредѣленіе, давали ему матеріалъ, такъ и воспоминанія кучились не вокругъ приземистой коренастой фигуры Полѣнова, а на начинавшемъ себя разумѣть я. Споры бывали въ такомъ родѣ.
Задиралъ, по старинному выраженію, чаще Кононовъ, начиная толковать объ университетѣ, его назначеніи и проч.
-- Я цѣню университетъ насколько онъ даетъ средства развить личность вообще, а мою собственную въ особенности, объявлялъ онъ.
-- Нѣтъ, это что-съ! возражалъ Полѣновъ.-- Умственное развитіе и безъ университета можно получить изъ книгъ и ему лучше чѣмъ въ иномъ университетѣ.
Тому примѣры были наготовѣ. Въ Казани прикащикъ книжной лавки самоучкой прошелъ всю высшую математику, выдержалъ экзаменъ на кандидата лучше четвертокурсниковъ и потомъ сталъ профессоромъ. Остроградскій, говорятъ, за неспособность къ математикѣ былъ исключенъ изъ Харьковскаго университета. И за границей.... Но Полѣновъ любилъ русскіе примѣры, находя что они "понятнѣе".
-- Не спорю, оговаривался онъ,-- дѣльнаго профессора слушать полезно. Видишь какъ живой человѣкъ съ предкомъ обращается, и самъ научаешься тому же. А коли хотите знать, для этого еще полезнѣй у такого профессора подъ рукой поработать. Ну, да наши больше лекціями отбояриваются, развѣ въ кои-то вѣки руководство напишетъ, да то вѣрнѣй на половину переведетъ. И выходитъ: главное книги, книги, книги.