II.
Кононовъ первоначально поступалъ на математическій факультетъ, но пробылъ на немъ всего полгода. Нельзя сказать чтобъ у него вовсе не было способности къ математикѣ; онъ легко слѣдилъ за преемственностью выводовъ и самый ходъ доказательства занималъ его; онъ поражался красотой формулы и былъ даже въ силахъ оцѣнить эту красоту, но доказательство кончено, послѣдній выводъ сдѣланъ и выраженъ строгою, сжатою и красивою формулой, -- и память не удерживала того хода за каждымъ шагомъ котораго слѣдила внимательно, съ любовнымъ любопытствомъ; красивая формула оставляла впечатлѣніе умственной красоты, но сама ускользала. Словомъ изо всей работы не выходило плотной, по всей длинѣ ровно ссученной нити; по мѣстамъ нить была ссучена на-диво, отдѣлка тонкая, но, вершокъ дальше, шла дряблая, расползалась при легкомъ рывкѣ. Кононовъ замѣтилъ это и приписалъ своей неспособности къ математикѣ. Онъ рѣшилъ перемѣнить факультетъ. Но какой выбрать? Нравилось и тянуло и то и другое. Онъ перешелъ на камеральный. "Покуда", утѣшалъ онъ себя. Такое утѣшеніе было необходимо въ виду того что многіе чьимъ мнѣніемъ онъ дорожилъ называли такой переходъ "изъ поповъ въ дьяконы"; необходимо было оно и для себя: вѣдь не затѣмъ же поступлено въ университетъ чтобы только кончить курсъ! Зачѣмъ же? допросилъ онъ себя. Не ради чиновъ, -- это дѣло рѣшеное, сданное въ архивъ еще при Василій Васильичѣ; не для правъ -- такое ученье кончено, права, насколько они нужны, добыты. Для чего... Ради ли изученія какой отдѣльной науки или чтобы стать человѣкомъ образованнымъ? Дума надъ этими вопросами натолкнула его на теорію.
Теорія постепенно вырабатывалась, окрѣпала, и когда довольно окрѣпла, авторъ постарался придать ей надлежащій видъ. Книги, столкновеніе съ людьми, сличенія себя съ товарищами, развитіе собственныхъ мыслей, -- все несло свой вкладъ въ теорію. И теорія, надо правду сказать, во многомъ отвѣчала дѣйствительности. Въ окончательномъ видѣ она гласила слѣдующее: надо развивать свою личность; всѣ препятствія къ развитію должны быть устранены. Главнымъ двигателемъ свободной личности полагался талантъ; не спеціальный, къ чему-нибудь талантъ, не предрасположенность къ извѣстнымъ занятіямъ, а талантливый умъ, стремящійся обогатитъ себя знаніями, развить свои лучшія качества, постигнуть свою конгеніальность съ тѣми или другими великими дѣятелями, примкнуть къ нимъ и дозрѣть такъ-сказать подъ ихъ сѣнью. Талантливая личность въ высшей степени человѣчна, и ничто человѣческое не должно быть ей чуждо. Она не можетъ закупориться въ спеціальность, подъ страхомъ обузить свои стремленія или стѣснить свою свободу. Такой личности противополагался труженикъ. Труженикъ человѣкъ почтенный, болѣе или менѣе узкій спеціалистъ, чернорабочій умственной республики. Ему дается усидчивымъ трудомъ что таланту открывается безъ усилій; притомъ онъ никогда не обниметъ въ цѣлости всего подлежащаго познаванію; частности приковываютъ его и никогда ему не взлетѣть надъ ними. Труженикъ -- куликъ; онъ вѣчно хвалитъ свое болото, и это болото вовое не такъ дурно какъ полагаютъ; въ немъ своя дѣятельна! Жизнь, но обуженая, безъ широкаго простора. Талантъ же соколомъ взмываетъ въ высь; еще въ старину знали каковъ красносмотрителенъ высокаго сокола летъ.
Кононовъ чувствовалъ въ себѣ такой талантъ и дѣлалъ все что могъ и умѣлъ для его развитія. Онъ благословлялъ свой вначалѣ необдуманный, переходъ на камеральное отдѣленіе. Числиться на немъ представляло несомнѣнныя удобство, этимъ, первое, легко выполнялась формальная сторона университетскаго курса; затѣмъ, самое ея выполненіе не требовало многаго времени и дозволяло посѣщать любыя лекціи другихъ факультетовъ, заниматься чѣмъ любо, и наконецъ главное, свобода развитія личности ни мало не стѣснялась, не скривлялась уклоненіемъ въ спеціальность.
Не должно думать чтобы талантливая личность въ стремленіи всесторонне развить себя, довольствовалась шапочнымъ знакомствомъ съ предметами, задѣвала о нихъ концомъ крыла, только задѣть бы, набрасывалась на все, только умственную торбу наполнить бы. Нѣтъ, такая забава годна развѣ для пустоцвѣтовъ, для скороспѣлокъ что, по выраженію Кононова, "спѣшатъ словно на конькахъ пролетѣть по наукѣ". Талантливая личность смотрѣла на дѣло образованья строже и глубже. Она не набросится на новизну ради ея новости; ее какъ стараго воробья, на мякинѣ не проведешь. Мишурные знаменитости, профессора гарцовавшіе на либеральномъ конькѣ не считали Кононова въ числѣ своихъ поклонниковъ. Онъ открывалъ въ нихъ грубость пониманія, поверхностное отношеніе, какъ слѣдствіе этой грубости, и къ своему предмету, и къ наукѣ вообще. "Шиллеръ сказалъ что для однихъ наука -- богиня, для другихъ -- дойная корова; онъ не зналъ что явятся плясуны и для нихъ она станетъ натянутымъ канатовъ", замѣтилъ онъ послѣ одной лекціи, покрытой довольно дружными рукоплесканіями. Умъ быстрый и пытливый, Кононовъ легко усваивалъ себѣ предметъ, схватывалъ, такъ-сказатъ, на лету его выдающіяся части; на чемъ онъ останавливался, случайно ли, по влеченію ли, онъ старался понять до точки, усвоить строго и ясно, отличить тонко. Умъ страстный и влюбчивый, онъ жадно хватался за предметъ, но эта страстная влюбчивость не переходила въ покойную любовную привязанность, тихую и долговѣчную. Кононовъ отлично чувствовалъ тонкость и гибкость своего ума и старался развить эти качества до виртуозности.
Тонкову и гибкому уму -- чего не замѣчалъ Кононовъ -- не доставало выправки, выдержки и самостоятельной рабочести. Кононовъ не плуталъ, какъ во время оно, по лѣсу, но и не шелъ твердою ногой по матерой землѣ; онъ не зналъ крѣпкаго чувства человѣка у кого есть увѣренность что кряжевая дорога тутъ она, у него подъ ногами. Его умъ стремился взлетѣть все выше, откуда виднѣе, и нерѣдко зарывался. Тамъ, въ воздушномъ океанѣ онъ плавалъ
Безъ руля и безъ вѣтрилъ.
Такое свойство его ума было замѣчено умнымъ старикомъ-профессоромъ. Разъ по окончаніи лекціи Кононовъ заспорилъ нимъ о теоріи, о чемъ шла рѣчь. Онъ дѣлывалъ это не какъ всегда, профессоръ внимательно выслушалъ студента, сказалъ свои возраженія, и затѣмъ, помолчавъ, прибавилъ;
"Вы, г. Кононовъ, человѣкъ несомнѣнно умный, да умъ-то у васъ непосѣда. Вамъ все гулять бы да прохаживаться. Нѣтъ, вкусъ у васъ есть: мѣста для прогулокъ вы выбираете живописныя. Только спѣшите очень: хочется повыше на самую высокую гору взобраться: эта молъ горка и хороша, да низка, та вонъ повыше, и вы скорехонько туда. Я не сказать что вы при этомъ по сторонамъ только глазѣете; нѣтъ, мимоходомъ, вы и наблюдаете, и вдумаетесь, и порой работнику на полѣ совѣтъ добрый дадите. Только сами-то вы не работникъ. Не обижайтесь; мнѣ хотѣлось предупредить васъ. Былъ у меня такой же какъ вы ученикъ, и ничего изъ него не вышло, несмотря на всѣ его таланты. Жаль мнѣ будетъ если съ вами то же случится.
Такое замѣчаніе, сдѣланное искреннимъ и дружескимъ тономъ, не могло не заставить Кононова призадуматься. Онъ помучился таки, желая выразумѣть его поточнѣе и пообстоятельнѣе; для этого онъ старался опредѣлить построже точку зрѣнія профессора. "Не упрекаетъ ли онъ меня недостаткомъ спеціальности?" Такой вопросъ прежде всего пришелъ въ голову. Теорія тянула на утвердительный отвѣтъ. "Но нѣтъ говорило наблюденіе,-- онъ не изъ тѣхъ узкихъ спеціалистовъ, что по собственному сознанію идутъ точно по постоянно суживающемуся корридору, пока не ткутся носомъ въ спеціальный уголъ, откуда ничего не видно. Нѣтъ, онъ не таковъ." Въ чемъ же тогда упрекъ? "Или мы иначе понимаемъ развитіе личности? Умы ли у насъ разной породы?" Къ утвердительному отвѣту на эти послѣднія соображенія особенно сильно склонялся Кононовъ. Мелькало у него: молъ слѣдовало бы въ такомъ разѣ поближе изучить это различіе и пониманій и самихъ умовъ, но тутъ ставилось многоточіе. Для рѣшенія задачи не доставало данныхъ; талантъ намѣчалъ задачу, но работникъ надъ ней не трудился.