И Полѣновъ любилъ эту выпестовавшую его жизнь, понималъ и цѣнилъ ея хорошее. Онъ не былъ слѣпъ и къ ея дурному, но не пялилъ безъ устали глазъ только на него, и другихъ пялить не приглашалъ: поглядите молъ какой я хорошій, кромѣ дурнаго вокругъ ничего не вижу. Когда въ послѣдствіи пріятели вспоминали про Полѣнова, у всѣхъ и на умѣ, и на языкѣ было одно слово: "славный" молъ человѣкъ. И у всѣхъ славно таково становилось на сердцѣ.
Кононову съ Полѣновымъ жилось легко и ладно. Надо сказать что у Полѣновской хозяйки, вскорѣ послѣ переѣзда Кононова отъ откупщика, нашлась подходящая комната; онъ поселился въ ней и друзья пробили стѣна о стѣну до самаго отъѣзда старшаго изъ Петербурга. Полѣновъ полюбилъ и привязался къ своему ближнему сосѣду; всячески заботился о немъ, баловалъ даже его. Не говоря ужь о доставаніи уроковъ и переводовъ, онъ думалъ о малѣйшихъ для пріятеля удобствахъ. Пойдетъ Кононовъ въ театръ, Полѣновъ распорядится чтобъ ровно къ его приходу самоваръ былъ готовъ. И такъ-то во всемъ, какъ за любимымъ младшимъ братомъ, ухаживалъ за нимъ. Кононовъ не только не замѣчалъ, не подозрѣвалъ даже половины этихъ заботъ.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ.
I.
Счастливы сочинители имѣющіе въ виду поучить читателя, показать ему вредъ ли, пользу ли чего-нибудь. Нужно такому сочинителю доказать вредъ сѣченія, начинаетъ онъ лущить героя и лущитъ всласть день и ночь, въ каждой главѣ, на каждой страницѣ. Другой, отъ такихъ-то истязаній въ мочалу истрепался бы и Богу душу отдалъ, но сочиненный герой выносливъ. Черезъ пять, или болѣе страницъ требуется оному же сочинителю показать какъ зараждается въ человѣчествѣ благодѣтельная идея протеста (идея ей же сочинитель поклоняется, не замѣчая что по его же разказу она выходитъ благодѣтельнымъ слѣдствіемъ усиленнаго лущенія) -- герой и на это покладистъ. Eine, zwei, drei! и въ его головѣ мигомъ слагается идея протеста, въ добавокъ точь-точь въ такомъ видѣ въ какомъ потребно сочинителю. Еще черезъ десять страницъ, необходимо сочинителю сдѣлать героя человѣкомъ "развитымъ", достойнымъ сыномъ XIX вѣка (иначе самъ сочинитель счелъ бы себя плохимъ сочинителемъ),-- герой и на такое дѣло гожъ: извѣстно, русскій человѣкъ на все способенъ. И вотъ неизвѣстно откуда, даже не изъ Америки, является геніальный товарищъ, или не менѣе геніальный столичный житель, все знающій, все испытавшій и извѣдавшій, несмотря на двадцатилѣтій возрастъ. И вступаетъ сей геній въ темную, освѣщенную мерцающими сальными огарками, комнату, гдѣ въ ожиданіи свѣта добродѣтельное юношество пьетъ чай съ прокислыми сухарями. Только войдетъ, всѣ ему, какъ птенцы маткѣ, въ ротъ уставятся, а онъ ткнетъ пальцемъ въ запотѣлое оконце, и изъ устъ его, прямо въ ушеса юношества излетятъ таковы слова: "вотъ гдѣ свѣтъ!" И тотчасъ же всѣ, а пуще всѣхъ герой, увѣруютъ что свѣтъ именно тамъ куда пальцемъ ткнуто, и никому, а паче всѣхъ герою, не придетъ въ голову: не только де свѣту что въ оконцѣ. Словомъ, укладистый герой, по пословицѣ, что мѣшокъ: что положатъ -- несетъ.
Счастливы такіе сочинители и великая награда ихъ ждетъ: критики ставящіе себѣ въ вящее достоинство свое тупое пониманіе поймутъ ихъ. Хороши и удобны, слова нѣтъ, новоизобрѣтенные патентованные мѣшки-герои! Они куда удобнѣе живыхъ людей, особенно тѣхъ что живутъ умственною жизнью, у кого въ головѣ свой царь есть, да такой царь что подобно многимъ инымъ царямъ начнетъ мудрить и передѣлывать человѣка, вершить его подъ свою мѣру, да вдобавокъ самого себя считаетъ настоящимъ царемъ, рѣшителемъ судебъ, кому не токмо за страхъ, но и за совѣсть повиноваться надо.
Неудобство такого живаго человѣка, между прочимъ, заключается въ трудности, почти невозможности услѣдить за ходомъ его умственнаго развитія. Откуда и когда взялась, или какъ сложилась та или иная мысль? Почему эта вотъ мысль побѣдила другія, или стала замѣтнѣе другихъ, сдѣлалась любимицей ума? Отчего данная мысль поразила умъ при тѣхъ, а не иныхъ обстоятельствахъ? Отчего третья врѣзалась не въ то время какъ дошла прямо, изъ непосредственнаго источника, а при получкѣ изъ вторыхъ, третьихъ, Богъ знаетъ какихъ рукъ, видоизмѣненная, можетъ-быть искаженная? Насколько, наконецъ, мысль, рожденная ли, пришлая ли, сама измѣнилась при столкновеніи съ другими, какой оттѣнокъ отъ нихъ получила и въ свою очередь насколько ихъ измѣнила, насколько придала имъ свой оттѣнокъ? Если у писателей чьи мысли и думы отпечатываются въ ихъ твореніяхъ трудно прослѣдитъ шагъ за шагомъ такое развитіе и почти невозможно возстановить ихъ полный умственный обликъ,-- то гдѣ ключъ къ такому дѣлу относительно частнаго человѣка, не оставившаго подобныхъ какъ бы окаменѣлыхъ слѣдовъ? Я предполагаю человѣка который мыслить, изучаетъ себя, стремится къ самоопредѣленію. Не тутъ да, не въ этомъ да самоопредѣленіи разгадка? Но оно само начинается когда матеріалу накоплено уже довольно и зданіе на половину готово; переходныя же ступени, между тѣмъ, стерлись, не удержались ясно въ памяти: ея вниманіе устремлялось и устремлено на храненіе и скрѣпу матеріаловъ, добытыхъ и добываемыхъ.
Предположите такую задачу: откуда и въ какое относительно время натаскала ласточка себѣ на гнѣздо камешковъ, волосинокъ, грудокъ глины, каждый и каждую изъ нихъ. Задача не невозможная, но и такая сравнительно простая задача потребуетъ много времени, трудовъ, соображеній самыхъ остроумныхъ. Умственное гнѣздо вьется почти также безсознательно какъ птичье, но та великая между ними разница что въ немъ, въ свитомъ умомъ гнѣздѣ, живы и дышутъ каждый камешекъ, каждоя песчинка и грудочка: эти живыя грудочки множатся и пораждаютъ новыя и сами между собою не липкою жидкостью склеены, срослись живою плотью, составили живое же цѣлое. И это цѣлое, и все цѣликомъ и по частямъ, развивается, доходитъ возможнаго совершенства, болѣетъ, выздоравливаетъ, умираетъ: умираетъ душевное, воскресаетъ духовное, по апостольскому слову.
Кононовъ былъ человѣкъ мыслящій, стремился къ самоопредѣленію. Постепенно у него выработался взглядъ на себя, своя теорія, создался идеалъ котораго онъ стремился достигнуть. Но какъ зародилась и развилась эта теорія? Насколько она была слѣдствіемъ самоизученія и по какому методу, достаточно ли точно и осмотрительно велось это изученіе? Много ли схватила теорія жизненныхъ чертъ, или въ ней оказалось достаточно мнимыхъ? Раждалась ли она свободно изъ жизни, или пришлая старалась подчинить себѣ жизнь?
Какъ ни трудна задача, попытаемся прослѣдить ходъ умственнаго развитія Кононова. Благо если удастся намѣтить его точками, и дай Богъ чтобъ эти точки недалеко уклонились отъ направляющей.