Настасья Петровна расплакалась и стала умолятъ дочку не погубить ее и себя.
-- Ты думаешь я утону? Никогда! Вотъ завтра увидишь.
И дѣвочка убѣжала въ садъ.
Нѣсколько дней мамаша ходила ни жива, ни мертва, опасаясь побѣга дочери, но Настя вела себя нельзя лучше и очень прилежно училась. Мамаша не выдержала и сама стала уговаривать дочку идти играть къ управляющему.
-- Нѣтъ, довольно, отвѣчала дѣвочка и поглядѣвъ на мать прибавила:-- Никуда больше не пойду.
-- Я говорила, съ ней нужна совсѣмъ особая система, торжествовала Каролина Карловна.
За все что на дѣлала Настя, она принималась съ увлеченіемъ и скоро бросала; на нее постоянно, какъ говорится, находило, а воспитательницамъ ради утѣшенія часто приходалось прибѣгать къ "особой системѣ". Одна изъ ея затѣй чуть не кончалась трагически. Дѣвочкѣ въ то время шелъ четырнадцатый годъ.
У нихъ жила прачка, и у прачки былъ сынъ Сидорка, запачкурка и плакса, по общему приговору, препротивный мальчишка. Настя какъ-то подняла его на дворѣ, какъ подымаютъ на улицѣ собаченокъ, и притащила въ комнаты. Сколько мать ни протестовала, Сидорка былъ водворенъ въ домѣ. Настя обмывала и обшивала его, и собиралась учить. Сидорка продолжалъ пачкаться и ревѣть по двадцати разъ на день.
-- И охота тебѣ! качая головою говаривала мамаша, заслышавъ ревъ.
-- Ахъ, мамаша, онъ такой любезный!