"Да! какже я попалъ къ ней?"
Онъ вспомнилъ встрѣчу на Николаевской, куда и зачѣмъ спѣшилъ, вспыхнулъ и внутренно съежился, чувствуя себя виноватымъ, желая уничтожиться, провалиться сквозь землю. Онъ, казалось, стыдился стѣнъ. Послѣдовала реакція, онъ встряхнулся, прибодрялся, взглянулъ на все дѣло иными глазами. Чего онъ обезпокоился? Развѣ случилось что-нибудь особенное, страшное, непоправимое? Что онъ запоздалъ къ обѣду заболтавшись съ хорошенькою женщиной -- въ самомъ дѣлѣ какая бѣда! Пусть она кокетничала, намекала, полупризналась, положимъ, вполнѣ призналась что любитъ его; пусть даже онъ самъ слегка увлекся. О, Боже! какой молодой человѣкъ отвѣтилъ бы пуритански-чонорною холодностью на признаніе нѣкогда любимой женщины. Вещь очень понятная: это просто льститъ самолюбію. Но тутъ и конецъ. Дѣло вовсе не въ ней, а въ немъ самомъ.
Не промѣняетъ же онъ счастья всей жизни на прихоть, и не ей, не этой женщинѣ, опутать его! Развѣ онъ не ушелъ отъ нея въ тотъ вечеръ когда она молила его остаться, когда легко было добиться всего, будь малѣйшее желаніе?
-- И если тогда, поднявъ голову и гордо усмѣхаясь проговорилъ онъ,-- а если тогда, безумно влюбленные, я устоялъ, то теперь... Теперь, я, слава Богу, въ здравомъ умѣ и твердой памяти.
Довольный, отчасти даже черезчуръ довольный своими мыслями, онъ не хотѣлъ больше думать объ этомъ. "Кончено", прошепталъ онъ.
Торжествовать было рано. Онъ сѣлъ на диванъ, полузакинувь голову, безпечно смотря на дымъ папиросы, забавляясь какъ онъ стелется и волнуется въ солнечномъ столбѣ. Усталая воля спѣшила отдохнуть. Не занятая мысль бродила, волновалась и переливалась какъ папиросный дымъ. Не замѣтно для самого себя Петръ Андреичъ отдался мечтѣ и... забродили старыя дрожжи. Онъ видѣлъ, онъ слышалъ ее, онъ упивался ея признаніемъ, сознаніемъ что она его любитъ. Вотъ смотрятъ на него ея большіе глаза; онъ чего-то ждетъ... А, наконецъ-то! рѣсницы быстро бытро замелькали. "Какъ мило, какъ мило!" прошепталъ онъ. О, теперь бы ей пожелать чего-нибудь. Развѣ она не знаетъ когда она такъ дѣлаетъ глазами, онъ самъ не свой, онъ не думая согласится что бъ она ни сказала. "Да, продолжалъ онъ,-- да, мнѣ нужна именно такая женщина. Она можетъ сдѣлать со мною все, все... При ней у меня нѣтъ воли; она въ силахъ обезволить меня.... И онъ нѣсколько разъ повторилъ: "обезволить, обезволить".-- Что-то скажетъ, что прикажетъ она? Мнѣ нужно чтобы меня терзали, кололи, язвили; иначе я засну.... И эти силы что глухо бушуютъ во мнѣ, рвутся куда-то и безсильны какъ окованныя!... О, она разорветъ цѣпь, она укажетъ подвигъ, она какъ сказочная царевна задастъ задачу по силамъ, выше силъ, а я все-таки исполню ее
Кононовъ очнулся. Онъ ужаснулся своихъ мечтаній, цинизму своей мысли. Онъ вскочилъ и сталъ ходить, рѣзко махая рукой и сильно, до боли, зажимая пальцы о ладонь. Онъ не зналъ что съ собою дѣлать; онъ могъ только негодовать, бранить себя. Но онъ зналъ чего онъ не долженъ дѣлать; такимъ каковъ онъ теперь онъ не смѣетъ видѣть Людмилу Тимоѳевну. Не потому что ему будетъ стыдно, нѣтъ! О, еслибы требовалось только казнить и терзать себя, онъ и не задумался бы. Нѣтъ, его слова, взгляды, самое его появленіе послѣ такихъ мыслей будутъ оскорбленіемъ ея чистой души.
Петръ Андреичъ быстро подошелъ къ столу и написалъ Людмилѣ Тимоѳевнѣ записку что не совсѣмъ здоровъ и сегодня не будетъ у махъ, выразивъ сожалѣніе что вчера не засталъ ее дома. "А, можетъ-быть, и завтра не поздоровится", прибавивъ онъ на всякій случай. Позвавъ Петровну, онъ приказалъ ей отправить записку съ дворникомъ, или съ кѣмъ бы то ни было, во только поскорѣе, сейчасъ, сію минуту.
-- И пусть туда на извощикѣ ѣдетъ, добавилъ онъ.
Къ чему такая спѣшка, онъ не зналъ. Дѣло въ томъ что ему лично необходимо было какъ можно скорѣе на что-нибудь рѣшиться.