Кононовъ продолжалъ въ томъ же тонѣ, замѣчалъ что онъ рѣзокъ и не нужно рѣзокъ, путался, сердился и противорѣчилъ себѣ на каждомъ шагу. Настасья Григорьевна дала ему выговориться.
-- Полно, успокойся, сказала она, замѣтивъ что онъ поостылъ,-- подойди ко мнѣ, сядь-же здѣсь.
Онъ, все еще не отдѣлавшись отъ непріятнаго чувства, съ усиліемъ подошелъ къ ней; она взяла его за руку и слегка дотянула ее внизъ. Онъ сѣлъ.
-- Ты не въ духѣ, и тебѣ не слѣдовало-начинать, а мнѣ поддерживать... Ну, полно же, помиримся.
И ея глаза невольно замигали, и потомъ широко разкрылись.
-- Прости, я сказалъ лишнее, гладя на нее началъ онъ.-- Но знай ты какъ это меня мучитъ!
-- Ты и забылъ что обѣщалъ быть терпѣливымъ? Обѣщалъ вѣрить, и все предоставить мнѣ?
Она была права, и онъ ясно сознавалъ это, но въ сердцѣ шевелилось иное чувство. Не такъ, казалось сердцу, должна бы она говорить.
-- Не вѣръ я тебѣ, я.... я не сталъ бы говорить объ этомъ... Но не въ томъ дѣло....я....
-- Ты хотѣлъ бы называть меня своей женою? съ веселымъ смѣхомъ, радуясь что отгадала его мысль, подхватила она.