-- Только вы никому не говорите гдѣ онъ живетъ, на прощаньи сказалъ Чулковъ.
-- Ахъ, я сама объ этомъ очень хорошо понимала!
И блондинка побѣжала домой счастливая и довольная. Оы была довольна что сдѣлала доброе дѣло навѣстивъ и развеселивъ больнаго и тѣмъ что сама "объ этомъ понимала". Она была счастлива что всѣ прежнія ея мысли за счетъ Кононова "совсѣмъ пропадали" и она можетъ ни мало не конфузясь смотрѣть прямо въ глаза Семенъ Иванычу, а они никакъ не могутъ ее ревновать.
Чулковъ, между тѣмъ, чрезъ темные и вонючіе сѣнцы пробрался въ комнату Кононова. Тамъ было накурено, душно, неряшливо; потолокъ былъ низкій, двойныя рамы не выставлены, постель не совсѣмъ въ порядкѣ, на полу вашись окурки и виднѣлись пятна отъ затоптаннаго пепла.
-- И какъ вы можете жить въ такой духотѣ и грязи! первымъ долгомъ, по своему обычаю, выбранился Чулковъ -- Можно отворить форточку?
-- Сдѣлайте одолженіе.
Насилу справившись съ форточкой, повидимому разучившеюся отворяться, Чулковъ поздоровался съ пріятелемъ, покачалъ годовою на его больное лицо, и спросилъ что онъ подѣлываетъ и какъ себя чувствуетъ?
-- Ничего и никакъ, силясь улыбнуться отвѣчалъ Кононовъ.
-- Однако какъ же это? Больны вы, что ли?
-- Пожалуй боленъ, пожалуй здоровъ.