Чулковъ съ недоумѣніемъ поглядѣлъ на пріятеля.
-- Знаю, продолжалъ тотъ ровнымъ и равнодушнымъ тономъ,-- вамъ хочется узнать что именно со мною. Вы любите дѣлать наблюденія и опыты надъ людьми....
Чулковъ открылъ было ротъ, но Кононовъ не далъ ему говорить.
-- Не отговаривайтесь: въ этомъ завидная черта вашего характера, тѣмъ же тономъ продолжалъ онъ,-- и она приноситъ вамъ счастье. Да, для счастья необходимо имѣть поглощающее занятіе, смотрѣть на все съ исключительной точки зрѣнія. Вотъ какъ извощики смотрятъ на весь родъ людской съ мыслію: сѣдокъ или не сѣдокъ...-- Онъ на минуту остановился.-- И у меня было нѣкогда подобное занятіе. Я все бывало ворошился у себя въ душѣ, а теперь....
Ему точно лѣнь было продолжать.
-- А теперь? спросилъ Чулковъ.
-- Теперь... теперь. Знаете, есть болѣзнь глаза, когда множество отраженій падающихъ отъ внѣшнихъ предметовъ на сѣтчатую оболочку не соединяются въ одно изображеніе, а остаютея въ мелкомъ и раздробленномъ видѣ. Пьяницамъ въ силу такой болѣзни кажутся чертики.
Чубовъ подозрительно взглянулъ на пріятеля: не заговаривается ли молъ?
-- И у меня, послѣ небольшой остановки началъ снова Кононовъ,-- такая же болѣзнь... въ душѣ. Вотъ вамъ примѣръ. Предъ вашимъ приходомъ мнѣ показалось будто я оживился. Я взялъ Пушкина -- я давно, надо вамъ сказать, ничего не читалъ... И что же? всѣ мысли, образы, стихи, даже слова, явились. въ раздробленномъ, измельченномъ видѣ; впечатлѣнія никакого. И такъ-то во всемъ...
-- Что жъ, ваша душа тоже до чертиковъ что ли допилась? не безъ досады сказалъ Чулковъ.