И онъ сознался какъ въ ту минуту когда онъ говорилъ о любви къ Людмилѣ Тимоѳевнѣ у него быстро мелькнуло въ головѣ что онъ только обманываетъ себя, что онъ ее не любитъ, а просто стихъ такой на него нашелъ.
-- И вотъ когда еще было подрѣзано самое святое, самое чистое чувство, какое я когда-любо испыталъ. И подумать страшно въ какую минуту нашлось мѣсто сомнѣнію!
Конововъ кончилъ. Чулковъ въ волненіи прошелъ по комнатѣ.
-- Что меня бѣситъ, началъ онъ и быстро перебилъ себя,-- нѣтъ, не бѣситъ, беру слово назадъ. А что меня просо ужасаетъ въ васъ, это равнодушіе, апатія, съ какою вы говорили о себѣ. Если въ васъ и мелькнетъ оживленіе, то оно не больше оживленія профессора читающаго лекцію надъ трупомъ.
-- А вы думаете душа моя жива? спросилъ Кононовъ.
-- Ну, не и кладбище же вы собрались.
-- Нѣтъ, физически я быть-можетъ и до восьмидесяти дотяну. А душа -- душа умерла, и отпѣта.
И Кононову послышались дряблые и зяблые звуки Лючіи. Чулковъ быстро отошелъ къ окну и сталъ глядѣть въ форточку: слезы душили его.
-- Полноте, оказалъ онъ черезъ нѣкоторое время, садясь подлѣ Кононова и взявъ его на руку,-- полноте. Все пройдетъ, и вашей хандрѣ настанетъ конецъ. Ободритесь...
И Чулковъ сталъ толковать о возможности примиренія съ Людмилой Тимоѳевной, во что вѣрилъ твердо и непреложно.