-- Эхъ, Полѣновъ, не ваша забота чужыхъ дѣтей качать, сказалъ Кононовъ и невольно отвернулся отъ пріятеля, точно такимъ движеніемъ думалъ задержатъ прорвавшееся чувство.
У Полѣнова, какъ говорится, руки опустились.
-- Ну да; такъ оно и есть. Такъ я и думалъ. Оттого-то и извинился заранѣе.
Онъ проговорилъ это съ такимъ необычайно искреннимъ и наивнымъ простодушіемъ что раздраженіе Кононова мигомъ пропало. Онъ взглянулъ на растерянное лицо пріятеля и невольно улыбнулся. Полѣнову было не до того чтобы замѣтить дружескую улыбку.
-- Да, да, лепеталъ онъ столь же искренно, но теперь въ тонѣ, кромѣ того, слышалась оскорбленная сердечность,-- я зналъ это. Но что жь дѣлать? Мнѣ казалось, я долженъ.... Я не имѣю права, но я.... я полюбилъ васъ какъ брата....
Полѣновъ не могъ продолжать, и взволнованный взглянулъ на Кононова: тотъ улыбался ему. Оба протянули другъ другу руку.
-- Нѣтъ, не вы виноваты, а я, началъ Кононовъ.-- Вы правы, и имѣли право, и ваша заботливость ни мало меня не обижаетъ, напротивъ.... Только... Ахъ, Полѣновъ, еслибы вы знали какое больное мѣсто разбередили.... Знаю, вы безъ умысла, не нарочно... Видите, во мнѣ есть -- не знаю, природный ли это недостатокъ, или воспитаніе виновато, или я самъ виною -- только есть во мнѣ задатокъ несчастія, именно внутренняго, душевнаго несчастія.... На меня находитъ порой такая тоска; я чувствую тогда: мнѣ чего-то не достаетъ; не то чтобы не доставало того что можно имѣть въ будущемъ, чего хочется; нѣтъ, не достаетъ того чего у меня нѣтъ и быть не можетъ, но безъ чего жизнь все-таки будетъ не въ жизнь.... Я, видите, путаюсь, не могу, боюсь опредѣлить.... Мысль сторонится какъ наткнется на это мѣсто, а вы.... вы именно его кольнули.... Но оставимъ, бросимъ это мнѣ непріятно.... А затѣмъ, затѣмъ вы правы, и спасибо вамъ, и я подумаю о чемъ вы говорили, и... и, слава Богу, мы разстанемся друзьями.
Друзьями они и разстались. Полѣновъ недоумѣвалъ почему Кононовъ сказалъ "слава Богу" и что грозило ихъ дружбѣ, но онъ не счелъ удобнымъ допытываться о причинахъ. Кононовъ все боялся испытаннаго имъ чувства отчужденности. Пусть тепло и сердечно будетъ воспоминаніе о Полѣновѣ!
По отъѣздѣ пріятеля, Кононову стало не по себѣ на старой квартирѣ. И комната точно не такъ свѣтла, и хозяйка не такъ внимательна, и прислуга не такъ услужлива. Придетъ онъ вечеромъ домой, ноги сами собой направляются къ знакомой двери, уже складываются слова, анъ поговорить-то не съ кѣмъ, за знакомою дверью незнакомый жилецъ. "Да, славный онъ человѣкъ, и хоть мы и разошлись бы по разнымъ дорогамъ, онъ вправо, я.... (Кононовъ не договаривалъ, но чувствовалъ: его дорога не влѣво отъ пріятелевой, а выше, но этого слова онъ не хотѣлъ, боялся выговорить).... во все же мы остались бы добрыми сосѣдями: вѣдь мы одинаково разумѣли свободу.
Такъ ли иначе ли, только Кононовъ не остался на старой квартирѣ. Другаго Полѣнова сыскать было нельзя; требовалось найти подходящаго хозяина. Таковой представился самъ въ лицѣ Семена Иваныча Худышкина, по призванію (въ чемъ г. Худышкинъ ни мало не сомнѣвался) художника, по складу жизни (что г. Худышкинъ всемѣрно отрицалъ) пьяницы довольно горькаго. Сей господинъ Худышкинъ былъ единственный человѣкъ съ кѣмъ Кононовъ былъ на ты. Какъ-то случилось, Петръ Андреичъ самъ не помнилъ: только выпили они брудершафтъ, и съ тѣхъ поръ Худышкинъ ни разу не сказалъ ему вы, чѣмъ и его пріучилъ говорить себѣ ты. Впервые же съ господиномъ Худышкинымъ онъ встрѣтился у благодѣтеля, куда будущій великій художникъ явился въ двуличневомъ пиджачкѣ и съ кудластыми длинными волосами. Благодѣтель былъ пріятелемъ его отца, купца довольно богатаго.