-- Что тятенькины денежки пріѣхалъ мотать? небрежнодружески спросилъ благодѣтель.
-- Смѣйтесь, ни мало не смутясь отвѣчалъ господинъ Худышкинъ,-- а вотъ какъ я прославлюсь да сдѣлаюсь знаменитымъ художникомъ, сами тысячи за мои картины платить будете.
-- Ну, ладно, будемъ ли, нѣтъ, старуха на двое сказала. А не лучше бы тебѣ фантазіи-то бросить да дѣломъ заняться?
-- Такъ искусство по вашему вздоръ? спросилъ господинъ Худышкинъ да и пошелъ качать. Онъ и голову назадъ откинулъ, и глаза у него загорѣлись. Эпитеты "великій и святой" посыпались изъ его устъ какъ соль изъ рукава сказочнаго солдата, продававшаго бабамъ ложку-самосолку.
Кононовъ думалъ: оборветъ молъ его благодѣтель. Ничуть не бывало: благодѣтель слушалъ внимательно и хотя порывался мысленно сказать: "вздоръ молъ все, складно только вретъ", однако заказалъ господину Худышкину портретъ съ роковой веснушчатой дочери. Солдатъ сумѣлъ продать ложку.
Господинъ Худышкинъ, послѣ ссоры Кононова съ благодѣтелемъ, встрѣтивъ однажды господина студента, навязался къ нему и потомъ сталъ захаживать. "Нашему брату художнику не дурно порой около умныхъ людей повертѣться", рѣшилъ онъ. Человѣкъ вообще не застѣнчивый, Семенъ Иванычъ просто перетащилъ къ себѣ Кононова.
-- Чего тебѣ здѣсь оставаться? Переѣзжай ко мнѣ: и покойнѣй будетъ, и столъ у меня почти семейный.
Нарѣчіе "почти" означало что господинъ Худышкинъ хотя и не женатъ, но обзавелся Форнариной. Но я до времени распространился о художникѣ; не самъ по себѣ, но такъ-сказать косвенно онъ занималъ мѣсто въ воспоминаніи Кононова, о чемъ пойдетъ рѣчь.
Семенъ Иванычъ не прекращалъ знакомства съ откупщикомъ, хотя навѣщалъ его рѣже и злобился на него за непризнаніе своего таланта, собственно за не покупку произведеній своей геніальной кисти. Однажды -- Кононовъ былъ уже на четвертомъ курсѣ -- господинъ Худышкинъ возвратился разстроенный и даже блѣдноватый, и объявилъ своему жильцу что благодѣтель волею Божіею помре окоропостижно, отъ удара.
-- Обожрался, должно-быть, рѣзко сказалъ Кононовъ.