И точно въ отвѣтъ на этотъ вопль отчаянія, предъ его "умными очами" мелькнулъ нежданно давно не вспоминавшійся образъ.
"Да, съ нею я былъ бы счастливъ", съ нѣжнымъ волненіемъ говорилъ Кононовъ. "Она, понимала какъ никто, до малѣйшаго оттѣнка мои мысли! О, тогда я не сталъ бы раздумывать, не сталъ бы спрашивать: что дѣлать, для кого работать, зачѣмъ? И мое громадное самолюбіе, о чемъ бывало толковалъ Полѣновъ, незамѣтно и привольно умѣстилось бы въ четырехъ стѣнахъ. Душа была бы покойна.... Но то все прошло и стараго не воротишь! Теперь я не слышу про нее и даже хорошенько не знаю гдѣ она и что съ ней, и воспоминанія становятся все слабѣе и слабѣе.... Но отчего и теперь, чуть мелькнетъ воспоминаніе, мнѣ кажется: я встрѣчусь съ нею. И кажется...." Кононовъ остановился, точно и наединѣ про себя боялся договорить. "Да, я увѣренъ что еще встрѣчусь съ нею, и эта встрѣча будетъ роковою!"....
Онъ замолчалъ; то нѣжное волненіе, чѣмъ сопровождалось воспоминаніе, стало тревожнѣе и напряженнѣе. Томительное чувство наполнило грудь; воспоминаніе, какъ тяжелое беремя, давило сердце и казалось: жизнь невозможна пока оно не будетъ удалено, отброшено въ сторону. Помимо воли Кононова, въ немъ совершалась эта борьба; въ душѣ какъ будто что-то дрогнуло и зазвучало; уста шептали:
Зачѣмъ, о призракъ безпокойный,
Меня ты мучишь и тревожишь,
То наполняешь страстью знойной,
То душу точишь мнѣ и гложешь?
Я не зову тебя, страшуся
Съ тобою встрѣчи. На тебя я,
Какъ въ дни былые, не полюса,