"И что же теперь?-- что? повторялъ онъ.-- Теперь во мнѣ только одна мысль: я сознаю самого себя, да, самого себя отдѣльно, уединенно, внѣ всего, внѣ времени и мѣста. И еще -- еще знаю что это сознаніе, это сознающее самого себя Я существуетъ."
Молодой человѣкъ перевелъ духъ. Сдѣланное имъ открытіе, или вѣрнѣе -- какъ онъ самъ полагалъ -- то что теперь само собой открылось ему казалось ему важнымъ и знаменательнымъ. Онъ нѣсколько разъ повторилъ надъ собою опытъ самоуединенія, боясь не вкралось ли какой ошибки, и каждый разъ самъ собою открывался тотъ же выводъ. Петръ Андреевичъ, анализуя выводъ, скоро убѣдился что онъ есть не что иное какъ Декартово cogito ergo sum. Такое убѣжденіе ни мало не опечалило Петра Андреича: онъ не проклялъ Декарта на основаніи правила pereant qui ante nos nostra dixerunt. Такое убѣжденіе, напротивъ, усилило для него значеніе вывода.
"Такъ вотъ что въ сущности значитъ это пресловутое cogito ergo sum", думалъ онъ. "А мы, бывало, толковали, спорили о немъ! А настоящій-то внутренній смыслъ этихъ словъ былъ для насъ теменъ, тусклъ. Надо самому прожить такую умственную фазу, тогда только узнаешь ее, тогда только вполнѣ поймешь чуткую мысль, уразумѣешь ея значеніе."
Тревожное чувство возбужденной пытливости, съ какимъ онъ дѣлалъ опытъ самоуединенія, теперь замѣнилось спокойнымъ чувствомъ довольства. Молодому человѣку нравилось что умъ его способенъ на такое пониманіе; самая умственная работа, едва конченная, удовлетворяла его. Таковъ былъ новый предѣлъ дальше чего мысль не пошла. Она вновь, какъ маятникъ, качнулась въ обратную сторону и возвратилась къ опыту самоуединенія и отъ него, но съ уже меньшею противъ прежняго силой паденія, уклонилась къ первому предѣлу. Колебанія умственнаго маятника дѣлались слабѣе, энергія не направляла мысли, и она, становясь вялѣе и вялѣе, переходила въ грезу. Мысль такъ-сказать подремывала....
Долго ли молодой человѣкъ пролежалъ на диванѣ, онъ того не зналъ. Какъ онъ очнулся отъ крѣпкаго задумья, все окружающее показалось ему страннымъ, точно невиданнымъ. Странно и неуклюже лежало на диванѣ чье-то тѣло; точно то было не его тѣло, или онъ его никогда прежде не замѣчалъ. Въ глазахъ что-то мигало и что-то трещало, и еще слышался какой-то шлепъ и дребезгъ. Онъ точно откуда-то сверху глядѣлъ на все, не отдавая себѣ отчета въ томъ что видѣлось и слышалось, не чувствуя нужды въ таковомъ отчетѣ. Бывшее сейчасъ внутри его представлялось столь же смутно. Онъ и на это смотрѣлъ также безучастно и безотчетно какъ на все отражавшееся на сѣтчатой оболочкѣ его глазъ.
Понемногу дремота спадала. Молодой человѣкъ сталъ припоминать что было, не что съ нимъ было, а что произошло въ немъ. Онъ вспомнилъ весь ходъ мысли въ обратномъ порядкѣ до того момента какъ отошелъ отъ стола.
"И вышло: все же я надуваю себя, тѣмъ ли, этимъ, а надуваю. Положимъ, умъ мой пережилъ, самостоятельно пережилъ первую ступень Декартовской философіи, -- что жъ изъ того? За первымъ шагомъ втораго не будетъ. Да, было время я радовался этой гибкости ума, старался развить ее. Какъ бывало предъ самимъ собой кичишься: понимаю-молъ, точно, ясно понимаю, ровно какъ самъ авторъ. А дальше? Дальше -- стопъ. И неужели же меня ничто, ничто глубоко не занималъ? тревожнѣе допытывался онъ, -- и я не готовъ.... какъ бишь это?... Да, не готовъ погубить души своей ради чего-нибудь?... Какое глубокое выраженіе: погубить душу свою ради!... не утерпѣлъ, мимоходомъ восторгнулся молодой человѣкъ. Тамъ, у нихъ, губятъ душу, продолжалъ онъ,-- ради Христа и Евангелія. Хорошо когда знаешь чего ради дѣлаешь это и вѣришь что такъ оно и слѣдуетъ. А мнѣ?..."
На горькій вопросъ ничто не отозвалось въ душѣ.
-- Нельзя же погубить ее ради развитія своей личности! горько усмѣхнулся онъ.
"Но если это невозможно, если я самъ не знаю ради чего погубить душу, продолжалъ онъ, -- то хотя было бы на чемъ растратить силы. Бурно, безумно, безобразно, только не киснутъ бы, не киснуть!"