-- Извините, прошепталъ Кононовъ, и еще сильнѣе поморщился. "Да что жь такое я могъ ей сказать?" снова спросилъ онъ себя.
-- Ахъ, нѣтъ... Вы говорите: они пьютъ. У всякаго, конечно, свои слабости. Но я никогда, ахъ никогда! не должна ихъ забыть, и мнѣ грѣхъ будетъ... И они ревнуютъ... И какъ я сейчасъ теперь была въ вашей комнатѣ, а они могли приходить.... И я спуталась отъ этого.... А вы говорите.... ахъ!
"Что у нея тамъ въ головѣ копошится?" подумалъ молодой человѣкъ и готовъ былъ сквозь землю провалиться.
-- Нѣтъ вы знаете и не должны. Aber wissen Sie, Петръ Андреичъ, Sie dürfen mir das niemals sagen, ach! niemals!
Блондинка наполовину забыла родной языкъ и никогда на немъ даже не думала. Но въ важныхъ, въ совсѣмъ важныхъ случаяхъ не могла говорить по-русски. За нѣмецкимъ языкомъ неминуемо слѣдовали слезы. Такъ оно было и теперь.
"Да что жъ я ей однако сказалъ?" уже съ досадой подумалъ Петръ Андреичъ, и желаніе провалиться сквозь землю усилилось.
Амалія Ѳедоровна, глотая слезы, быстро собрала со стола и ушла на свою половину.
"Нѣтъ, видно я засидѣлся", думалъ онъ, "и ужь говорю не думая, самъ не знаю что. И чортъ меня дернулъ сказать; сидѣла бы да болтала. И что такое я ей сказалъ?"
Ударило половину восьмаго. Кононовъ рѣшилъ что засидѣлся на одномъ мѣстѣ и ему необходимо провѣтриться. Онъ одѣлся и готовился ѣхать, самъ не зная куда. "Ну, куда-нибудь да попаду, а не то въ театръ", сказалъ онъ.
-- Вы извините, я не думалъ обидитъ васъ, сказалъ онъ блондинкѣ, уходя.