И Кононовъ принялся было анализовать начало.
-- Можно къ тебѣ? послышались чьи-то необычайно низкія хриплыя ноты.
-- Войди.
Низкія ноты исходили изъ гортани Семенъ Иваныча; его помятое (словно на немъ сидѣли) лицо выражало робкую пристыженность и мучительное самобичеваніе, сіи неизбѣжныя послѣдствія перепоя. Кудластые волосы, сильно намоченые квасомъ, слиплись и не были расчесаны, а только по мѣстамъ прихлопнуты ладонью. Они напоминали высокотравый помятый дождемъ лугъ.
-- Да-а, началъ было г. Худышкинъ,-- вчера....
-- Хорошъ былъ, отрѣзалъ Кононовъ.
Его мысль, оторваная при входѣ художника отъ начатой было работы, стала попрежнему смутна и туманна. Онъ говорилъ точно г. Худышконъ налицо не находился, а онъ, Кононовъ, самъ съ собою разсуждалъ о художникѣ. Размышленія сіи, надо чести приписать, были не изъ весьма для г. Худышкина одобрительныхъ и, главное, вовсе безцеремонныя. По той именно причинѣ что личное присутствіе художникя въ разчетъ не принималось, безцеремонность и неодобритедьность сужденій сопровождались безучастною холодностью, и не было въ нихъ и тѣни ни сожалѣнія, ни негодованія, на иного сколько-нибудь энергическаго чувства. Все это отражалось въ тонѣ какимъ Кононовъ излагалъ свои сужденія вслухъ. Холодная безцеремонность и безучастная неодобрительность тона сокрушительно и язвительно дѣйствовали на художника и безъ того, какъ замѣчено, расположеннаго къ сокрушенію и самоязвленію.
"Да лучше бы ты меня подлецомъ выругалъ!" подумалъ г. Худышкинъ, услыхавъ простое замѣчаніе: хорошь-молъ былъ.
-- Гм, кашлянулъ Семенъ Иванычъ чтобъ избыть язвительнаго чувства.
-- А сегодня, приступилъ онъ къ изложенію главной цѣли своего посѣщенія,-- какъ нарочно чортъ этотъ глазастый, хозяинъ, за деньгами явится: два мѣсяца, просрочено.... И дернуло жъ меня вчера сказать что за получкой иду!-- Тутъ совѣсть сильнѣе загрызла художника и съ тѣмъ вмѣстѣ въ головѣ всколыхнулись вчерашніе пары и онъ едва договорилъ:-- Тебя хотѣлъ просить.... не можешь ли впередъ.... хоть частъ....