Благодѣтелевы дѣти были не подъ пару Кононову. Они учились въ модномъ пансіонѣ, у нихъ товарищами были генеральскіе и графскіе сынки, они мечтали о кавалергардскихъ эполетахъ и болтали бойко по-французски. Благодѣтель своихъ дочерей и сыновей, какъ и все въ домѣ, поставилъ на благородную ногу. Кононовъ не сходился съ благодѣтелевыми сыновьями, обращавшимися съ нимъ съ вѣжливою снисходительностью (пансіонъ не даромъ же считался образцовымъ); онъ старался даже глядѣть на нихъ свысока и втайнѣ во многомъ имъ завидовалъ. По свѣтскости онъ далеко отставалъ отъ нихъ и чувствовалъ что, пожалуй, никогда не догонитъ.

Самъ барскій домъ благодѣтеля смущалъ его; онъ боялся по неловкости разбить что-нибудь, испортить дорогой коверъ неуклюжими казенными сапогами. Хуже всего былъ для него домъ благодѣтеля въ дни елокъ и другихъ празднествъ. При подаркахъ его возможно обдѣляли; онъ слышалъ какъ благодѣтель, приказывая Василью Васильевичу купить подарки, говорилъ: "и для этого (то-есть для него) купите, только попроще: нечего баловать-то; еще, можетъ, и черному хлѣбу придется радымъ быть". Когда Кононова выкликали по списку за подаркомъ попроще, ему казалось: всѣ де смотрятъ съ недоумѣніемъ на этого неловкаго и незнакомаго мальчика; благодѣтель разговаривалъ ли въ это время съ богато одѣтою дамой, ему думалось: "объясняетъ онъ ей кто я такой; да, да, вотъ она презрительно улыбается". Получивъ подарокъ, онъ забивался въ уголъ. Барчуки и барышни начинали танцовать, а онъ не выходилъ изъ угла. Онъ боялся своей неуклюжести; боялся и того что вдругъ благодѣтель отзоветъ его въ сторону и скажетъ: "ты куда залѣзъ? твое ли тутъ мѣсто?" или "не видишь развѣ что для моихъ дочерей получше тебя кавалеры есть"... "А какъ онъ это все да вслухъ брякнетъ?" содрогался юноша. Откуда у него такія опасенія,-- онъ самъ не объяснилъ бы, да и въ голову ему не приходило объяснять даже самому себѣ ихъ причину. Въ дѣйствительности ничего подобнаго не случалось, но такимъ воображеніе рисовало ему благодѣтеля, и читатель помнитъ почему. Больше всего конфузился онъ когда кокетливыя барышни проходили мимо, въ промежуткѣ между двумя танцами. Онъ думалъ что кажется имъ "ужасно, ужасно какимъ смѣшнымъ". Какъ появленія благодѣтельной волшебницы, ждалъ онъ скоро ли Василій Васильичъ мигнетъ ему: "Пойдемъ молъ, братъ, въ свой флигель, тамъ лучше."

Высокое хамство благодѣтелева дома свысока обходилось съ Кононовымъ.

-- Ахъ, Господи! Куда еще вы тутъ суетесь: видите, и безъ васъ дѣла полны руки.

Такія или въ родѣ этихъ замѣчанія выслушивалъ онъ не разъ.

Высокое хамство, въ какомъ бы видѣ оно ни проявлялось, уважаетъ только тѣхъ кто имъ помыкаетъ и тычетъ его носомъ. Своего брата, если онъ не пошелъ въ хамы, оно презираетъ самымъ страшнымъ образомъ; еще больше презираетъ оно тѣхъ изъ своей братіи кто въ гору пошелъ, но не доросъ еще чтобъ остальными помыкать и тыкать ихъ носомъ.

Много такихъ воспоминаній о проглоченныхъ втихомолку обидахъ и мнимыхъ оскорбленіяхъ хранила память Петра Андреича. Сквозь нихъ проходила одна и та же нить, одну и ту же больную струну заставляли они дрожать: на него нападало чувство досады на самого себя, чувство болѣзненнаго конфуза за свою случайную былую неловкость, неумѣлость, или ненаходчивость, за слово или движеніе, чего, конечно, не только не помнили, но и въ то-то время не замѣтили участника въ данномъ, ему памятномъ, случаѣ. Вспоминалось ли какъ благодѣтелева дочка подошла къ нему на балу и любезно спросила о чемъ-то (онъ былъ тогда уже въ послѣднемъ классѣ), а онъ смутился и не нашелся отвѣтомъ,-- Кононова бросало въ потъ, онъ бранилъ себя, точно это случилось полчаса, а не много лѣтъ назадъ. Даже при тѣхъ воспоминаніяхъ которыхъ онъ чурался, отъ которыхъ мышленію отворачивался и бѣжалъ закрывъ глаза и заткнувъ уши,-- даже при этихъ воспоминаніяхъ тревожилась и суетливо билась та же струна. Вспомнилась мальчишескіе кутежи, и мучала не ихъ мерзопакостность, не ихъ бьющая въ носъ обстановка, а какой-нибудь дубовый укоръ неотесаннаго болваниссимуса, оныхъ дѣлъ мастера: "эхъ, молъ, такой-сякой ты, Кононовъ, и пакости-то сдѣлать порядочно не умѣешь, а туда же норовишь!" Какъ ненавидѣлъ Кононовъ эти воспоминанія, какъ летучи они ни были (онъ быстро и настойчиво поворачивалъ мысль на другое), все же чувство конфуза мимолетомъ задѣвало его и онъ точно стыдился заслуженнаго укора.

ГЛАВА ВТОРАЯ.

Къ счастію Пети, жилъ-былъ на свѣтѣ Василій Васильевичъ.