Василій Васильевичъ учился на мѣдныя деньги, но ни умомъ, ни сердцемъ Богъ его не обдѣлилъ. Онъ былъ правою рукой благодѣтеля: ему поручались и большія и малыя дѣла. Все онъ исполнялъ умѣло, смышлено и толково, и при всемъ томъ благодѣтель не рѣдко съ крайнею грубостью обращался съ нимъ, рвалъ бумаги, швырялъ на полъ конторскія книги, кричалъ и топалъ ногами. Благодѣтелю видно нравилось, его пріятно раздражало что выискался такой незлобливый и кроткій человѣкъ какъ Василій Васильичъ.
Василій Васильичъ только рукой махалъ послѣ перепалки и вздыхая принимался за дѣло. "Претерпѣвый до конца, тотъ спасется", утѣшалъ онъ себя. Съ Петей онъ сошелся съ первыхъ же дней; онъ уважалъ его, весьма даже, за хорошее ученье и скоро началъ называть его: "эхъ, братъ, Петръ Андреичъ", но никогда не говорилъ ему вы.
У Василій Васильича была одна отрада въ жизни -- Александровскій театръ. Онъ его посѣщалъ охотно и возможно часто. Тамъ всѣ его знали, и сѣденькій старичокъ капельдинеръ не раньше успокоивался въ бенефисные вечера какъ увидѣвъ что Василій Васильичъ прошелъ на свое мѣсто. Съ Василій Васильичемъ можно было поссориться, выбранивъ его любимаго актера. Онъ давалъ въ долгъ одному пріятелю и держалъ для него водку (самъ онъ не пилъ) единственно по той причинѣ что забубенный былъ знакомъ съ актерами и зналъ наизусть чуть не всего Скопина Шуйскаго и довольно ловко изъ него декламировалъ монологи. Онъ поспѣшалъ посвятить Петю въ тайны театральнаго искусства. Труппа въ тѣ дни въ Петербургѣ была прекрасная и видѣть ее для мальчика было дѣломъ не безполезнымъ. Всякій разъ, входя въ театръ, Петръ Андреичъ вспоминаетъ про своего пестуна и поминаетъ его добрымъ словомъ. Онъ припоминаетъ его привычки, его восторги, ихъ долгія бесѣды послѣ каждаго представленія. Нѣкоторыя піесы, разыгранныя съ мастерскимъ ансамблемъ, оставили на душѣ Кононова впечатлѣніе стройности, хотя онъ давно забылъ ихъ названіе и содержаніе. Можетъ, это помогло ему и въ другихъ художественныхъ проведеніяхъ отыскивать ту же стройность. Таково, по крайности, мнѣніе самого Петра Андреича.
Нашему молодому человѣку памятны особенно два случая, два разговора съ Василій Васильичемъ. Однажды благодѣтель, какъ важивалось, изъ-за пустяковъ разорался на свою правую руку. Кононовъ сидѣлъ въ сосѣдней комнатѣ и безсильно злобился на крикуна. Произошло это уже послѣ того какъ самъ онъ рѣшилъ ради чего "спускаетъ" благодѣтелю; теперь его мучилъ вопросъ: "что же заставляетъ Василія Васильевича сносить незаслуженыя оскорбленія?"
-- Что, братъ Петръ Андреичъ, сказалъ старшій изъ пріятелей входя въ комнату,-- слышалъ какова перепалка была? Настоящая, братъ, Очаковская! Охъ, много нашему брату, бѣдному человѣку, терпѣть приходится!
Младшій рѣшился высказать мучившій его вопросъ.
-- Я удивляюсь, Василій Васильичъ, охота вамъ терпѣть; развѣ вы не можете найти другаго мѣста?
-- Те, те, те! запѣлъ Василій Васильичъ: -- куда хватилъ! Скоръ ты, братъ Петръ Андреичъ, больно скоръ. Бросай-молъ мѣсто, иди скитаться по чужимъ угламъ; начинай съ начала. А какъ на другомъ-то мѣстѣ еще хуже будетъ? То-то вы, ученые, больно прытко разсуждаете.
-- Ну, хуже-то этого врядъ ли найдется....
-- А тебѣ грѣхъ бы осуждать, строго перебилъ Василій Васильичъ, -- онъ для тебя много сдѣлалъ. Безъ него гдѣ бы ты былъ?