Сюда же относящаяся черта: Кононовъ никогда не дѣлая никакихъ опытовъ надъ людьми, былъ по возможности, и даже до крайней возможности, снисходителенъ, ласковъ и уступчивъ. Правда, на него, по выраженію Семена Иваныча, порой нападала язва, или какъ однажды картинно выразился онъ же: "любишь ты изъ чужой души вертлюги выворачивать" (Семенъ Иванычъ, какой ни на есть, все же художникъ быль.) Но эти "выворачиванья" Кононовъ производилъ, какъ мы видѣли, почти безсознательно; замѣть онъ, или даже покажись ему что не только сужденіе, тонъ его рѣчи глубоко оскорбителенъ для художника, онъ уступилъ бы, жаль бы къ нему почувствовалъ. И самъ долго вспоминалъ бы про это, и мучился бы какъ могъ до такой степени забыться. Чулковъ напротивъ склоненъ былъ глядѣть на большинство людей какъ на особей подлежащихъ изученію, и не прочь былъ производить надъ вами психическіе опыты. Для этого онъ доводилъ ихъ до сердца, или до абсурда, или же подводилъ такъ что человѣкъ обнаруживалъ предъ нимъ свою комическую сторону. Иногда въ этомъ онъ заигрывался, и даже приходилось ему каяться не въ одномъ опытѣ.
-- Что дѣлать, оправдывался онъ,-- я натуралистъ и знаю что опытъ выше простаго наблюденія.
Кононовъ либо близко сходился съ человѣкомъ, либо вовсѣ не сходился, и большинство, знавшее его шапочно, отзывалось о немъ похвально, или по меньшей мѣрѣ съ крайнею осторожностью, какъ о странахъ незнаемыхъ, или древнѣйшихъ періодахъ исторіи. Исключеніе составляли одни лгуны. Люди столь же мало знали и Чулкова, но имъ, вслѣдствіе его мнимой откровенности, въ силу его приспособляемости, часто казалось будто они знаютъ его даже лучше чѣмъ онъ самъ. Ничто до такой степени не бѣсило Чулкова, какъ эти "я тебя", или "я васъ хорошо знаю", а ему ихъ часто приходилось выслушивать. "Чорта ты знаешь", мысленно отвѣчалъ онъ знатоку, но вслухъ высказывалъ рѣдко, и только тѣмъ кого любилъ. Разъ Чулковъ назвалъ себя эгоистомъ при Полѣновѣ, съ кѣмъ былъ въ самыхъ дружескихъ отношеніяхъ.
-- Врешь, замѣтилъ Полѣновъ,-- я знаю, у тебя сердце доброе.
И онъ разказалъ какъ однажды, крѣпко нуждаясь въ деньгахъ, нигдѣ не могъ ими раздобыться; у Чулкова, онъ зналъ, денегъ то же не было, истратился на постройку новаго платья, но зашелъ къ нему на перепутьи поплакаться на судьбу. Чулковъ, освѣдомясь сколько именно нужно, сказалъ чтобы Полѣновъ больше не искалъ, что у него на примѣтѣ человѣчекъ у кого найдется потребная сумма.
-- Я успокоился, и побрелъ домой, досказывалъ Подѣновъ.-- Точно: черезъ часъ приноситъ деньги. Я съ радости ничего было не замѣтилъ. А потомъ гляжу что онъ все въ старомъ пальто ходитъ -- и что же оказалось? Онъ все новое платье продалъ.
-- Кончилъ? спросилъ Чулковъ.
-- Кончилъ. И ты все будешь утверждать что эгоистъ, что у тебя не доброе сердце?
-- А почему ты, несчастный юристъ, полагаешь что я по добротѣ сердечной новое платье продалъ? Попробуй-ка придумать кое-какія комбинаціи причинъ сего поступка -- оно тебѣ и полезно кстати будетъ: въ прокуроры норовишь. Вообрази: я ради спокойствія нервнаго, которое ты своею кислою рожей нарушалъ... или ради опыта...
-- Ну, расписывай: я тебя хорошо знаю...