-- Казистый-то винъ казистый, толковала она, -- та не добротный.
Армянинъ до тѣхъ поръ не могъ убѣдить бабу, пока не схватилъ куска и не началъ тыкать имъ въ носъ.
-- Ты не смотри его добр о та, приговаривалъ онъ,-- ты нюхай его краска.
Баба сдалась. Такъ-то и мы занимались нюханьемъ краски.
Наконецъ, въ третьихъ, сударыня, потому.... но почему втретьихъ мнѣ необходимо изложить нѣкоторыя мнѣнія обоихъ пріятелей вы узнаете не раньше четвертой главы второй книги настоящей Исторіи.
Итакъ, благословясь, приступимъ.
Начнемъ съ рѣчи. Рѣчь Кононова отзывалась книгой и уединеннымъ размышленіемъ. Онъ былъ не прочь при случаѣ вставить пословицу, или иное народное реченіе, но ему для этого надо было предварительно уяснить себѣ точный смыслъ реченія, изучить и усвоить его въ кабинетной тиши. Рѣчь Чулкова была живая, скорая, непосѣдливая какъ онъ самъ. За словомъ онъ въ карманъ не лазилъ и обращался съ рѣчью по-свойски; онъ бралъ слова и реченія откуда придется, только вполнѣ выражали бы они въ данную минуту его мысль. Онъ передѣлывалъ иностранныя слова на русскій ладъ, пестрилъ бесѣду старинными и областными словами, выковывалъ новыя, особенно сложныя и усиленно держался синтаксиса народной рѣчи. "Суть-то въ томъ, говорилъ онъ,-- чтобы синтаксисъ былъ свой, а не переводный, тогда и мысль своя; а не въ томъ чтобы колоши мокроступами звать." Облѣпиться при такой лѣпкѣ онъ не боялся. "Ахъ, батюшка, отвѣчалъ онъ, когда иное его слово находили неудачнымъ, -- на то я Русскій чтобы по-русски безъ нѣмецкой отчетливости говорить. Да оно и не слѣдъ. Французъ вотъ одно время заставлялъ свою рѣчь по-придворному держаться, все ей приговаривалъ: "Tenez-vous droite", и она не только прямо, изящно даже держаться стала, а теперь тотъ же Французъ самъ на это плачется и какъ ни старается свою рѣчь растолкать, вполнѣ не можетъ."
Чулковъ любилъ поговорить со всякимъ. Кононовъ любилъ только дружескую бесѣду и съ чуть-посторонними больше отмалчивался. Несмотря на разговорчивость Чулковъ былъ скорѣй скрытенъ чѣмъ откровененъ; Кононовъ же съ близкими былъ вполнѣ откровененъ. Обычно люди разсуждаютъ по внѣшнимъ признакамъ: разговорчивъ человѣкъ -- значитъ душа на распашку, молчаливъ -- скрытенъ; такъ разсуждали и о Кононовѣ съ Чулковымъ. Кононовъ, какъ всякій истинно-откровенный человѣкъ, былъ разборчивъ на знакомства; Чулкову, какъ человѣку себѣ на умѣ, этого не требовалось. У Чулкова было еще свойство приспособляться къ людямъ. Кононовъ задохся бы въ такой средѣ гдѣ порой подолгу вращался Чулковъ. А Чулкову какъ съ гуся вода: онъ оставался самимъ собою и выносилъ интересныя наблюденія надъ удушаюшею средой. Способность приспособляться бывала ему порой не только отрицательно, но и положительно полезна. Она напримѣръ давала Чулкову возможность сближаться съ бывалыми и дѣловыми людьми. У Кононова такихъ знакомствъ почти не было и если случайно выпадали, то онъ не зналъ что съ ними дѣлать. Чулковъ же и цѣнилъ ихъ и умѣлъ ими пользоваться.
Приспособляясь, Чулковъ изрѣдка прикидывался и выдавалъ себя не за самого себя только въ такъ-называемой образованной средѣ, когда думалъ кого-нибудь "вышутить". Съ бывалыми же и вообще съ людьми простыми онъ оставался чѣмъ былъ самъ до себѣ: "милымъ бариномъ".
-- А притворяться, а паче переодѣваться ради народоизученія, говорилъ онъ, -- значитъ не по-ученому дѣйствовать. Случилось мнѣ разъ верстъ двѣсти на перекладныхъ съ переодѣтымъ народоизслѣдователемъ проѣхать. Ямщики его за человѣка даже не считали. "Эй ты, лохматый: подержи хомутъ-то!" Да еще выругаютъ коли не такъ что сдѣлаетъ. А онъ-то не нарадуется: совсѣмъ де за мужика считаютъ. Ну, чорта онъ и замѣтилъ. Сами подумайте: кто съ такимъ, прости Господи, лѣшимъ хорошій разговоръ имѣть пожелаетъ?