Вообразите гнѣвъ генія въ новомъ родѣ!
Какъ бы то ни было, Чулковъ испытывалъ на себѣ нерѣдкую судьбу людей съ оригинальнымъ и стойкимъ умовъ: большинству хотѣлось глядѣть на него свысока. "Умъ, сказалъ Пушкинъ, любя просторъ, тѣснитъ."
III.
Возвратимся къ сличенію характеровъ обоихъ пріятелей.
Кононовъ говорилъ про себя, и какъ всегда въ серіозныхъ вещахъ, откровенно, что онъ самолюбивъ, но самолюбивъ интенсивно, только предъ самимъ собою. Его честолюбивыя мечты согласовались съ таковымъ свойствомъ самолюбія. Ему хотѣлось найти образованную среду, или за ея неимѣніемъ хотя бы избранный, но по строгому разуму избранный кружокъ и занять тамъ почетное и вполнѣ самостоятельное положеніе. Не внѣшній почетъ, ниже уваженіе избранныхъ было бы въ такомъ разѣ для него лестно, а сознаніе своей полезности, своей вліятельной пригодности. У Чулкова мечта была иная; вотъ что отвѣчалъ онъ однажды Кононову, выслушавъ его признаніе:
-- Ну, и я сказку вамъ чего мнѣ хотѣлось бы. Я желалъ бы быть отличнымъ, незамѣнимымъ альтистомъ или віолончелистомъ въ превосходномъ, первый сортъ, оркестрѣ. И чтобы дирижоръ у насъ былъ тоже первый сортъ: строгій, требовательный и выше всѣхъ какъ музыкантъ. Чтобъ его слово было для насъ закономъ не въ силу его положенія, а по сознанію что онъ лучше и выше насъ всѣхъ. Зналъ бы тогда что есть у тебя свое дѣло и дѣлаешь ты его исправно... Эти слова можете понимать двояко: и въ прямомъ смыслѣ, и метафорически.
Чулковъ говорилъ откровенно: мечта была дѣйствительно такова. Онъ скрылъ только, выражаясь его слогомъ, нѣкоторое усложненіе. Размышляя наединѣ, онъ приходилъ къ заключенію что за неимѣніемъ, и невозможностью найти идеальнаго дирижера слѣдовало бы пойти въ оркестръ къ сносному. Но тутъ онъ открывалъ въ себѣ помѣху къ такому соглашенію: "Я гордъ", думалъ онъ, "и мнѣ все будетъ казаться будетъ je suis à la merci какой-нибудь канальи. И это именно слѣдствіе гордости. Конечно, это качество, весьма для дьявола пригодное, человѣку въ себѣ умѣрять слѣдуетъ." И онъ старался побѣдить это дьявольское качество.
Объ извѣстности, а паче о славѣ съ ея минутнымъ крикомъ восторженныхъ похвалъ и судомъ глупца, ясно, ни одинъ изъ пріятелей не мечталъ. Кононовъ просто-на-просто не понималъ стремленія къ славѣ, а тѣмъ менѣе полагалъ чтобы такое стремленіе могло быть внутреннею потребностью человѣка; онъ улыбался, слыша толки какъ де важно, особенно въ ваше время, пріобрѣсти популярность; онъ улыбался когда говорили о славѣ великихъ людей: вѣдь они цѣнятся и понимаются столь немногими!
Чулковъ не только не понималъ стремленія ко славѣ, но даже хохоталъ надъ нимъ.
-- Извѣстность и слава приходятъ сами собой, говорить онъ.-- Заслужилъ ее человѣкъ, и славушка, несмотря ни на какихъ Зоиловъ, ни на какія ухищренія злобы, рано или поздно привяжется къ его имени. А не заслужилъ, то сколь бы временно и случайно онъ ни былъ славенъ, какъ вы его ни раздувайте, дутость обнаружится и онъ вмѣстѣ со славой вылетитъ въ трубу: