Про прелесть Пушкинской формы я не говорю: ее чувствуютъ даже полуглухіе; и какъ ей, выразительницѣ душевной гармоніи, не быть гармоничною? На Западѣ, въ послѣднее время, начинаютъ высоко цѣнить именно за эту внутреннюю гармонію Моцарта и Рафаэля, а еще недавно упрекали одного чуть не въ пошлости, другаго въ манерности. У этихъ трехъ геніевъ несомнѣнное душевное сродство. Я по крайней мѣрѣ чувствую его: когда слушаю Моцарта, или разсматриваю гравюры съ Рафаэля, я всегда вспоминаю нашего Пушкина. Всѣ трое производятъ на душу впечатлѣніе гармоническаго успокоенія, примиренія всѣхъ душевныхъ силъ. И всѣ трое -- замѣтьте это для своей теоріи, Чулковъ -- умерли рано, во цвѣтѣ лѣтъ, только-что достигнувъ зрѣлости. Для меня несомнѣнно что Пушкинъ, когда его узнаютъ на Западѣ, а время къ этому близится, найдетъ тамъ самыхъ задушевныхъ друзей.

Въ Шекспирѣ Кононовъ особенно цѣнилъ изображеніе тонкихъ психическихъ чертъ и гибкость въ переходахъ отъ рѣчи одного лица къ рѣчи другаго, но сознавался что чтеніе Шекспира всегда тревожитъ, порой возмущаетъ его душевный покой; Чулковъ восхищался въ Шекспирѣ тѣмъ что всѣ лица у нее какъ есть живьемъ, и каждое не только изъ главныхъ, но въ второстепенныхъ лицъ -- отдѣльный человѣкъ, особь имѣющая свои, столь опредѣленныя качества что смѣшать его съ другою нѣтъ возможности. Излюбленнымъ же писателемъ Чулкова былъ Аристофанъ.

-- Этотъ человѣкъ не знаю что со мной дѣлаетъ, говаривалъ онъ:-- когда за него принимаюсь, не чувствую что читаю; все до малѣйшей мелочи, точно живетъ во мнѣ, точно само собой приходитъ въ голову. Какъ бы вамъ сказать что это за человѣкъ? Прежде всего, самый здоровый человѣкъ во всемъ человѣчествѣ. Я читалъ гдѣ-то: Вальтеръ-Скотта называютъ здоровымъ въ больномъ вѣкѣ. Куда ему! У него и романтическая мечтательность и вмѣсто горячей любви къ старинѣ не рѣдко простое пристрастіе къ ней, до мелочного, антикварское пристрастіе: не даромъ же здоровяка Кромвеля прозѣвалъ. А мой Аристофанчикъ -- вотъ про Гомера говорятъ что порой дремалъ -- а мой здоровячокъ никогда боленъ не бывалъ. Ѣлъ, пилъ въ требу, какъ мужики говорятъ, и треба эта, надо думать, изрядная была; бесѣду умную вести съ нашимъ удовольствіемъ; любилъ же старину страстно, искренно, на весь вѣкъ; эта старина для него была во всѣхъ славномъ прошломъ его народа; онъ дурнаго въ ней не замѣчалъ, или вѣрнѣе не могъ замѣтить: онъ душу ея любилъ, самый ея сокъ, ея здоровое воспитаніе, здоровенныхъ воиновъ что дрались на Мараѳонѣ. Что за люди тогда были, рисуется ему, крѣпкіе, сильные, четырехъ локтей ростомъ! Не шатуны, не надувалы, не пролазы, какъ нынче. На театрѣ не бабьи нѣжности и вздохи выводились, а сильные мужи, полубоги: зрители учились какъ любить отечество, возгарались желаніемъ побѣждать враговъ: все облагораживалось, а нынче все опошляется; со сцены прежде слышались рѣчи мужественныя, какія приличны полубогамъ, а не будничныя, не такія гдѣ чуть не каждое слово можно понимать въ двухъ смыслахъ. Приходитъ этотъ человѣкъ въ міръ, осматривается, опознается -- боги!-- что за людишки! Вмѣсто здоровенно-умищенскаго Эсхила, тонковато-умноватенькій Еврипидъ (ну-тка, старина, переведи эти эпитеты на свой греческій!), въ почетѣ и силѣ какой-то Клеонишка, вмѣсто философовъ -- софисты, вмѣсто прадѣдовской крѣпкой вѣры въ боговъ легкое, полуученое безвѣрье; вмѣсто умныхъ рѣчей -- бредъ: то городъ, по-нашему государство, хотятъ на облакахъ строить, то бабы на вѣче рвутся, то мечтаютъ о всеобщемъ богатствѣ. Что ему, скажите, было дѣлать какъ не захохотать? Онъ и закатился, и прошу замѣтить: онъ смѣется, хохочетъ, заливается, какъ угодно скажите, только не насмѣхается, не хихикаетъ. То-есть злобы и желчи въ его смѣхѣ нѣтъ: желчность -- нездоровье, злоба безсиліе, и ихъ смѣхъ -- смѣхъ безсилья или нездоровья: Говорятъ: Аристофанъ надъ отдѣльными лицами хохоталъ; это и правда и не правда. Правда -- потому что героевъ своихъ называлъ по именамъ живыхъ людей; не правда потому что не извѣстное лицо осмѣять хотѣлъ, а извѣстную болѣзнь, жалость или мерзость; онъ всегда былъ выше личнаго продергиванья, даже когда задѣваетъ кого мимоходомъ; иначе онъ для насъ былъ бы ничѣмъ. И что за личности, когда порой бралось имя съ устъ молвы, безъ личнаго знакомства съ человѣкомъ? Охъ, эта мнимая свобода греческой комедіи, чему и понынѣ есть охотники завидовать! Не свобода она была -- своеволіе. Вздумалъ осмѣять софистовъ и сталъ прибирать имя погромче; слышитъ: "Сократъ! Сократъ!" онъ и бухнулъ. Вѣдь онъ какъ узналъ, уважалъ Сократа: иначе не было бы ему мѣста въ Платоновомъ Пир ѣ. И еще прибавлю: во многомъ что говорится о софистахъ въ Облакахъ, онъ сходится со мнѣніемъ о нихъ Сократа. За крѣпкія слова его обвиняютъ -- не за что; самая деревенская простота нравовъ. И позже: королева Елизавета и ея дамы хохотали себѣ надъ крѣпкими словами у Шекспира и не находили ихъ безнравственными. Видно люди прежде вообще здравомысленнѣе были и не пускались на выдумки гдѣ дѣло просто. Теперь на счетъ якобы насмѣшки надъ богами: пунктъ важный, безъ него весь Аристофанъ не понятенъ. Я говорю: насмѣшки не было. По-моему лучшее тому доказательство: Аристофанъ былъ любимымъ писателемъ Златоустаго Іоанна, а Златоусту какъ человѣку вѣрующему была бы не переносна простая насмѣшка даже надъ ложными богами человѣка въ нихъ вѣровавшаго. Аристофанъ былъ несомнѣнно человѣкомъ вѣровавшимъ и громилъ безбожниковъ. Однако надъ богами смѣялся же. Какъ разрѣшить это противорѣчіе? Онъ просто и къ нимъ, какъ ко всему на свѣтѣ, относился комически. Попробуемъ разъяснить сей пунктъ; можетъ-быть тогда точнѣе уразумѣемъ въ чемъ настоящій комизмъ.

Разъясненіе Чулкова примѣрно было таково:

-- Видите, въ наше время, въ образованной средѣ, люди вѣрующіе болѣе или менѣе восторженные лирики; я не говорю что въ старину, даже языческую, лиризмъ не былъ спутникомъ вѣры; но въ наше время онъ опредѣленнѣе, тоньше и чаще встрѣчается. Для такихъ людей въ святой области вѣры понятны только возвышенные порывы ума, сердечное колѣнопреклоненіе и умиленіе. Но гдѣ личность не обособилась, гдѣ вѣруютъ всѣ, гдѣ не было сомнѣнія, гдѣ религія является попреимуществу въ формѣ народно-эпической, тамъ возможно комическое отношеніе не къ сущности вѣры, нѣтъ (эта сущность священна для всѣхъ), а къ нѣкоторымъ явленіямъ въ области религіи. Кальдеронъ, напримѣръ, самъ былъ священникъ, членъ инквизиціи, а ему не казалось кощунствомъ вложить въ уста шута пародію на заключительныя слова мессы: Itе, comedia est. У насъ въ народѣ, при сильныхъ въ добавокъ остаткахъ двоевѣрія, такое отношеніе еще замѣтнѣе. Вспомните легенду объ Ильѣ и Николѣ; она религіозному лиризму кажется кощунственною, а въ ней и тѣни кощунства нѣтъ, тѣмъ паче безвѣрія. Въ ней чисто-комическое (сейчасъ объясню что оно значитъ), а потому ни мало не злостное отношеніе къ нѣкоторымъ сторонамъ религіи. Подкрѣплю наблюденіемъ. Однажды при мнѣ мужикъ разказывалъ не то легенду, не то полу сказку какъ онъ на небѣ побывалъ. И только-что онъ распространился о необыкновенныхъ удобствахъ тамошней церкви -- образа въ ней, видите, пряничные: онъ войдя перекрестился на нихъ, да съ дороги парочку и уплелъ -- какъ ударили къ обѣднѣ. Разкащикъ всталъ, набожно перекрестился и конца досказать не хотѣлъ "грѣхъ", говоритъ. Понимаете: теперь, сію минуту, когда ударили къ обѣднѣ и предъ нимъ встала строгая сторона вѣры -- грѣхъ, а раньше, за минуту раньше, когда этого не было, не грѣхъ было. Комическое, чисто комическое, reinkomisches, отношеніе ко всему въ мірѣ состоитъ въ томъ чтобы взглянуть на него не со строгой, не съ заправской стороны. Нашъ умъ, вся наша природа, какъ бы двулицая, въ родѣ Януса. Одно лицо строгое, другое веселое; одно трагическое, другое комическое. Одни глаза прозрѣваютъ что есть законъ божественный, великій, неизмѣнный; другіе видятъ человѣческое, смѣшанное, непрочное, обиходное, будничное. Есть въ народѣ выраженіе: суди меня не по закону (разумѣется, Божьему), а по человѣчеству; иначе: гляди на меня не строгими очами, а другими которыми видишь будничное. И вообразите теперь что вы глядите на все будничными глазами -- вы глядите комически; чѣмъ при этомъ покажется важное? Еще подходъ: когда мы думаемъ или дѣлаемъ важное и строгое, наше сердце въ этомъ участвуетъ; когда смѣемся -- животъ въ дѣлѣ. Сердце рвется къ высокому: животъ хохочетъ. Въ человѣкѣ обѣ стороны различимы, но не раздѣльны, и норма такова: сердце, рвись къ высокому, но не будь неумолимо къ человѣческой немощи; животъ, хохочи, но не смѣй смѣяться надъ высокими стремленіями сердца. Здѣсь грань, ее же не долженъ переходить ни трагикъ, ни комикъ. Аристофанъ былъ истинный комикъ, и, глядя въ комедіяхъ на все лѣвымъ лицомъ, уважалъ права сердца. Оттого никому не казались кощунствомъ его выходки надъ богами, а въ то время обвиненія въ нечестіи были въ ходу. Не знаю, понятно ли я выразилъ свою мысль, но если на половину да, то не странно будетъ если я скажу что Аристофанъ въ то же время поэтъ. И не въ лирическихъ только отступленіяхъ (каковыми, хотя не безъ натяжки, можно признать нѣкоторые хоры въ Лягушкахъ, а всюду, въ самыхъ комическихъ мѣстахъ. Да, онъ истинный комическій поэтъ, вдохновенный, съ неистощимымъ запасомъ образовъ, тоже конечно комическихъ. Оригинально, изумительно! Не даромъ же его звали "божественнымъ". Еще одна черта, и аминь: удивителенъ и вполнѣ самобытенъ планъ его комедій; въ первой части онъ всегда увлекается; городъ ли на облакахъ строятъ, бабы ли на вѣче идутъ -- все дѣлается самымъ серіознымъ образомъ, и доказательства какъ это умно и хорошо такъ и сыплются. Сомнѣнія, кажется, нѣтъ: выйдетъ нѣчто чуть не великое. И во второй части, онъ не вывертываетъ первой на изнанку, а только рисуетъ послѣдствія мнимо-великаго; оно мишурится само собою. И въ обоихъ не оберешься хохоту. Жаль что такимъ ходомъ комедіи рѣдко пользуются. Въ немъ, въ самомъ этомъ планѣ -- аттическая соль, но не слова, а самой мысли.

Пріятели наговорились не только до сыта, но и до обѣда. Рѣшено было провести весь день вмѣстѣ.

За обѣдомъ Чулковъ сталъ развивать программу вечера.

-- Я три года не былъ въ Питерѣ, и мнѣ хочется узнать въ чемъ состоитъ то ничто которое онъ въ настоящую минуту дѣлаетъ. Помните, Кирѣевскій сказалъ: Петербургъ дѣлаетъ ничего, Москва ничего не дѣлаетъ. Вотъ славянофилъ былъ, а прямо на этотъ разъ сказалъ.

-- А развѣ они говорятъ криво?

-- Нѣтъ, не то чтобы криво, а въ бокъ. Прямо напримѣръ сказать: всякій народъ долженъ быть духовно самостоятеленъ, а они въ бокъ: Петра бранить.