Кононовъ полагалъ что обладаетъ достаточнымъ запасомъ воли. Еще сегодня онъ выражалъ Чулкову увѣренность что побѣда воли надъ разумомъ совершится и талантливая личность сдѣлаетъ выборъ дѣятельности; при этомъ, точно отвѣчая на свою тайную мысль о канунишной тоскѣ, онъ замѣтилъ что побѣда всегда тяжела для побѣдителя. На дѣлѣ, онъ просто встрепенулся и прибодрился при встрѣчѣ съ любимымъ товарищемъ. Чулковъ, напротивъ, вслѣдствіе нападавшей на него робости, иногда предъ самымъ обиходнымъ поступкомъ, и довольно частаго сомнѣнія въ самомъ себѣ, не рѣдко плакался, разумѣется про себя, на отсутствіе воли. Что онъ терпѣливъ и выносливъ, онъ приписывалъ счастливой своей природѣ. "И притомъ, добавлялъ онъ,-- трудно выдержать только первую борьбу, а потомъ чѣмъ дальше, тѣмъ легче живется." Чулковъ никогда не мечталъ что ему придется выдержать бой съ церберами, стерегущими входъ туда куда ему во что бы ни стало нужно проникнуть; напротивъ, мечталъ что онъ и концѣ концовъ устроится и что все это сдѣлается само-собою, помимо его воли и непремѣнно случайно. Кононовъ былъ увѣренъ что онъ съ умѣлъ бы побѣдить любыхъ церберовъ напримѣръ, не случись дѣдовыхъ денегъ, онъ все-таки нашелъ бы средства поступить въ университетъ; голодалъ бы, выносилъ стужу, но таланта своего въ землю не зарылъ бы. Онъ приписывалъ даже свою терпѣливость относительно безобразій Семенъ Иваныча не мягкосердечію, а той же силѣ воли. Кто въ самомъ дѣлѣ мѣшалъ ему хоть завтра переѣхать на другую квартиру? Онъ не подозрѣвалъ что выпади таки необходимость, онъ подумалъ бы: "поди, отыскивай ее, другую-то квартиру, да еще Богъ знаетъ не хуже ли будетъ." И рѣшилъ бы онъ остаться на старой, но такую рѣшимость приписалъ бы несомнѣнно силѣ воли. Кто на морѣ не бывалъ, Богу не маливался, и у того не живетъ въ сердцѣ поговорка: никто какъ Богъ.

IV.

Оба любили и уважали другъ друга. Чулковъ любилъ Ковонова за внимательность къ чужой мысли, за желаніе ловятъ и оцѣнить ее, хотя бы она не согласовалась съ его собственными, за стремленіе отдать всему справедливость и за сердечную доброту. Всего этого онъ въ себѣ не видалъ. Ковоновъ любилъ Чулкова также за то чего, казалось или дѣйствительно, ему самому не доставало: за смѣлость и безстрашіе, за рѣзкость и "безжалостность" мысли, за общительность и житейскую, укрѣпленную наукой, наблюдательность. Въ разлукѣ они не переписывались, но всегда встрѣчалась друзьями и были увѣрены что иначе встрѣтиться не могутъ Да, мы любимъ отыскивать въ другихъ, порой даже не въ близкихъ людяхъ, то чего намъ самимъ по вашему мнѣнію не достаетъ, и въ такомъ случаѣ не рѣдко желаемъ именно этими сторонами походить на человѣка ими надѣленнаго. Мы недавно слышали будто каждый внутри считаетъ себя умнѣе и лучше всѣхъ -- врядъ ли это справедливо. Надо предположить меньшую грубость ума чтобъ онъ не могъ видѣть что въ другомъ умѣ нѣкоторыя стороны развиты сильнѣе; надо предположитъ сильную грубость сердца чтобъ оно не чувствовало что другое скорѣе его на помощь, благодарнѣе, благочестніѣе или добрѣе. Не только черти, но и люди лучше чѣмъ ихъ порой малюютъ. Но если въ живыхъ людяхъ мы любимъ замѣчать чего намъ не достаетъ, то къ излюбленнымъ писателямъ не рѣдко привязываемся именно за тѣ качества которыми болѣе или менѣе обладаемъ сами, но которыя у того или другаго писателя развиты сильнѣе и ярче, на наши глаза идеально. Исключеніе въ этомъ случаѣ составляютъ развѣ писатели, болѣе склонные и на другихъ писателей, даже мастеровъ, смотрѣть какъ на живыхъ людей. У всякаго образованнаго и полуобразованнаго человѣка есть свои излюбленные писатели; есть свои любимцы и у людей ученыхъ и полуученыхъ, у каждаго по своей спеціальности.

Кононовъ и Чулковъ читали съ разумѣніемъ и многое, и у нихъ поэтому не было литературныхъ "пристрастій"; они могли болѣе или менѣе цѣнить по достоинству и великихъ, и среднихъ, и малыхъ, но у каждаго былъ писатель кто привлекалъ сильнѣе, больше приходился по душѣ. На вопросъ почему такое предпочтеніе, они могли бы сказать: "я знаю, и тотъ, другой, и третій велики, можетъ-быть выше моего излюбленника, но что дѣлать? къ этому какъ къ брату лежитъ мое сердце, онъ какъ другъ-наставникъ освѣжаетъ и укрѣпляетъ мой разумъ." Узнать что именно тотъ и другой цѣнитъ въ своемъ излюбленникѣ значитъ добыть одинъ изъ ключей къ пониманію внутренняго человѣка. Оба наши пріятели любили напримѣръ Пушкина, но Чулковъ въ Пушкинѣ цѣнилъ выше его то, нигдѣ, даже въ порывѣ самой тяжкой грусти, не мѣняющее ему бодрое чувство, столь мѣтко понятое Фаригеномъ; для Кононова же Пушкинъ былъ милѣе и краше всѣхъ.

-- Я люблю Пушкина, объяснялъ Кононовъ, -- за чудно-гармоническое сочетаніе силы и непосредственнаго творчества съ тою умѣренностію и нѣжною мягкостью сердца которыя знаютъ и такъ умно понимаютъ почитатели Горація и Расина. Развитія сильныхъ, и притомъ чистыхъ страстей, какъ у Шекспира, у него нѣтъ; напрасно нѣкоторые сравниваютъ его Бориса съ Шекспировскими хрониками Пушкинъ не драматургъ, но онъ знаетъ Шекспировскую силу и она сказывается у него въ милыхъ и одновременно крѣпкихъ характерахъ, какъ Татьяна. Чувствую: слово "крѣпкій" не вполнѣ точно передаетъ мою мысль; еслибы можно было сказать "не сломимыхъ", выраженіе было бы найдено. Сила тутъ не въ порывѣ страсти, все крушащей въ человѣкѣ, а въ громоотводѣ страсти. Я читалъ одну статью гдѣ разбиралась наша старинная легенда: въ ней дѣвушка, или юноша, не помню хорошенько, остается чиста несмотря на всѣ соблазны и искушенія. Авторъ статьи негодовалъ на Русскій народъ зачѣмъ де не вышло изъ такого сюжета нѣчто въ родѣ легенды о Фаустѣ: ему, видите, захотѣлось бы паденія и потомъ, пожалуй, просвѣтлѣнія, но главное, чтобы паденіе было непремѣнно. Пушкинъ былъ согласнѣе съ народомъ, то-есть съ народомъ въ высокомъ смыслѣ этого слова. Пушкинъ не рисуетъ развитія сильныхъ страстей не потому, кажется чтобы не могъ, а потому что такое развитіе противно гармоничности его натуры. Шекспиръ безжалостенъ и за весьма малыми исключеніями равнодушенъ къ создаваемымъ имъ лицамъ какъ равнодушна и безрадостна сама природа; таковъ же Гомеръ. Можетъ-быть Шекспиръ выше, или громаднѣе, но онъ титанъ; Пушкинъ человѣчнѣе и не упуститъ случая подмѣтить человѣчность. Вспомните кузнеца Архипа въ Дубровскомъ: онъ хладнокровно поджигаетъ домъ гдѣ спятъ пьяныя приказные; онъ въ этомъ случаѣ если не злодѣй, то до забвенія всякой жалости ожесточенный мститель; его не тронули крики гибнущихъ людей, но вотъ кошка бѣгаетъ по краю крыши, въ огнѣ, и тотъ же кузнецъ спасаетъ ее: въ немъ просыпается жалость къ животному, и нѣтъ сомнѣнія что такомъ поступкѣ находитъ себѣ исходъ высшая, болѣе сердечная жалость. Такая черта подсказана Пушкину душевной гармоніей. И та бодрость чувства, неизмѣнная даже въ сильнѣйшемъ горѣ, эта бодрость, ее же вы такъ цѣните, Чулковъ, что знаменуетъ она какъ не ту же гармонію? Что онъ просилъ Бога возвратить въ душу поющаго ненависть Мицкевича:

О, Боже! возврати

Твой миръ въ его озлобленную душу.

Онъ былъ счастливъ, когда могъ сказать человѣку: нѣтъ, ты не проклянешь насъ за нашу безумную суетность:

Ты любишь громъ небесъ, а также внемлешь ты

Журчанью пчелъ надъ розой алой.