-- Щеголъ, погоди, ребячливо-беззащитно пролепеталъ Иванъ. "И онъ бѣжитъ", тоскливо подумалось ему.
Щеголъ повернулъ голову.
-- Ты гляди, никому.
-- ЦІеголъ на пѣсни горластъ, а чтобы.... Онъ вдругъ запнулся, съ сокрушеньемъ покачалъ головой и сказалъ:-- Эхъ. братъ, не манилъ я тебя. А теперь -- бѣги. Право. И онъ пошелъ прочь.
Иванъ остался самъ-другъ съ думой.
Не будь онъ бравымъ парнемъ, думѣ одолѣть бы его. Но бравость эта была до того въ его природѣ что выступала наружу сама собою, даже когда мысли о ней на умѣ не было. Теперь онъ встряхнулъ головой, метнулъ взглядомъ, точно увидалъ вдали что, и стремительно пошелъ домой. Тамъ, видно, наметилъ онъ удачу.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.
I.
Солнце вставало и закатывалось; наступали жаркіе дни, меженные; люди думали, свое житейское дѣло дѣлали, ѣли и спали, и чудилось имъ будто куда-то бѣжитъ быстрое время и несдержимо ихъ за собой уноситъ.
Князь сталъ хлопотливѣе и внимательнѣе по хозяйству, сталъ искать себѣ дѣла, кой-что обдумалъ, но коренныхъ своихъ мыслей тѣмъ не избылъ. Скоро онъ понялъ что много напрасныхъ и вздорныхъ рѣчей княгинѣ наговорилъ, и что тѣ его рѣчи за обиду ей стали. Онъ про себя сказалъ что не правъ предъ нею. Не помириться ли, не сказать ли: "прости, молъ, жена, грѣшенъ предъ тобою"? Просто бы сдѣлалось, пойми онъ сердцемъ вину свою; сказалось на сердцѣ "грѣшенъ", пошелъ и покаялся. Но не сердцемъ, разсудкомъ додумался до этого князь. А что вздумано разсудкомъ, подлежитъ вѣсу и мѣрѣ. И князь принялся взвѣшивать и взмѣривать: слѣдъ ли предъ женой каяться? къ добру или къ худу то покаянье будетъ? Обидѣлъ, спору нѣтъ,-- да нешто женѣ отъ мужа обиды не стерпѣть? Сама, чай, видѣла: не со злобы, съ горя молвилось. И. самъ не радъ что слово вылетѣло. Теперь про него вспоминать, когда она почитай забыла, на какую стать? И себя и ее тревожить. Опять, пойдетъ рѣчь объ обидѣ, скажешь: "съ горя де молвилось", а она (женскій полъ любопытенъ) тѣмъ не удовольствуется, разспрашивать будетъ: съ чего де то горе встало, да каково оно есть? Не отвѣтить, пуще обидѣть; а отвѣтить, того хуже. Какъ онъ ей про свое горе растолкуетъ? Первое, себя въ конецъ растревожить надо, а второе, московскіе докуки ей понять ли? Во вѣкъ не пойметъ, ничего этого не знаетъ, въ глуши прожила. Князь не говорилъ: жена ему не ровня, а только видѣлъ: нельзя съ ней какъ съ ровней обходиться.