Нѣтъ, не станетъ онъ никоимъ образомъ старый соръ перетряхивать; лучше лаской свою вину загладитъ. Князь и сталъ къ женѣ ласковъ, какъ дотолѣ не бывалъ. Только ласка шла не отъ всей души и не отъ всего сердца, и князю все думно было либо что ласка мала, не такова каковой ей быть слѣдуетъ, либо что она велика очень; пожалуй, при эдакой-то великой ласкѣ, княгиня разспрашивать о томъ станетъ о чемъ отвѣта, твердо положилъ онъ, не держать. Ласка не беззавѣтна была; у мужа съ женой не единъ духъ былъ. Онъ между собою и ею словно порогъ непереступимый воздвигалъ. Сойдутся они, разговориться-бы, нѣтъ, стой: опаска есть, не заговорить бы о чемъ женѣ знать не слѣдъ. И опять: приласкать хотѣть, и въ ласкѣ удерживаться -- непереносно. Ладу никакого не выходило. Словно бы князь и прилѣпиться къ женѣ своей хотѣлъ и былъ отъ нея на-сторожѣ.
Такое стороженье истомляло князя; отдохнуть отъ него хотѣлось. Куда жь уйти, гдѣ легко и привольно станете? Уходить, кромѣ какъ въ думы, было некуда, а эти думы, мы знаемъ, каковы тяжки онѣ для князя были.
Княгиня могла-ль не чувствовать того порога что, по волѣ мука, между нимъ и ею воздвигался? Она, занятая еще инымъ дѣломъ, могла не сознавать этого, но не чувствовать нельзя было. А что ей было дѣлать, когда она видѣла кромѣ того что между ею и мужемъ всталъ кто-то? Вѣдь этотъ онъ тутъ еще, не уходитъ, не отстраненъ. Ей тоже надо на-сторожѣ стать, только не отъ мука и не отъ себя самой. Она за себя не боится, а страшно: тотъ-то какъ въ расплохъ ее не засталъ бы; сторожиться его надо. Такъ она сдѣлаетъ: будто ничего не видала, не слыхала. Надо такъ поступать, чтобъ ему и на мысль не вспало, будто она что слышала. "Дѣла при которыхъ кадочникъ нуженъ я будто всѣ передѣлала. Впередъ такихъ дѣловъ не будетъ", сказала она себѣ самой. Она новое дѣло задумаетъ. Ни для него, ни для кого не будетъ примѣтно съ чего она этимъ новымъ дѣломъ занялась. "Захотѣла, и занялась." А дѣло такое: все больше въ свѣтлицѣ, на людяхъ, сидѣть придется. Тутъ ему такого слова, какъ намедни молвилъ, сказать не придется.
Княгинѣ весело было, что таково хитро она все придумала. Оставалось занятіе отыскать. Въ этомъ самъ Богъ помогъ; зашла изъ ближняго монастыря черничка за подаяньемъ, рукодѣльница большая. Монастырекъ бѣдненекъ, ничемъ не украшенъ, богомольцамъ показать нечего. Задумано пелену къ образу вышить, по малиновому атласу серебромъ и шелками: чудная пелена, выйдетъ. Кое-что жемчугомъ украсить. Лики угодниковъ черничка шилъ будетъ, а остальное -- княгининъ трудъ.
Работы и заботы у княгини довольно. И заботы тихія: какъ жемчугъ низать, въ ряску, или въ шахматъ; узоръ при вышиваньи гдѣ какой лучше: тутъ въ вязь, тамъ въ круги, а здѣсь не въ мелкіе ли кружки? Опять: навышивается, или нанижется, поглядѣть, каково вышло. Хорошо,-- сама на свою работу залюбуешься. А дальше работа труднѣе: надо разстараться, еще лучше вышла бы. За этою работой, коли какія мысли неладныя придутъ, княгиня только отъ нихъ, какъ отъ мухи, отмахнется, и опять пошла вышивать.
А что Ивану за это время думалось и дѣлалось? Какъ сказалъ ему Шеголъ: "самъ-де себя выдаешь", испугъ одолѣлъ его. Чего жь онъ боялся? того ли что узнается его тайна, дойдетъ до князя, и тогда быть бѣдѣ великой? Нѣтъ, не вины своей предъ княземъ страшился онъ, а вины предъ самимъ собою Было ли что для него дороже, для его души святѣе? У всякой живой души есть своя святыня, и бережетъ она ее отъ стороннихъ глазъ. А онъ? не дважды ли чуть того не выдалъ за что, думалось ему, умереть былъ радъ? Таково велико его береженіе было! Сперва предъ княземъ свою тоску выдалъ; развѣ князь не могъ надуматься: "поглядимъ-ка, съ чего та тоска." И тогда вышло бы предъ княземъ то что предъ Щегломъ объявилось! Не берегъ съ исперва тоски про себя, и теперь до чего дошло! Хорошо на Щегла понадѣяться можно, никому не скажетъ. Иначе, пусто и до князя не дошло бы, пошли бы про его тайную святыню языкомъ звонить, опоганили бы ее. Нѣтъ, отнынѣ онъ ничего не выдастъ; онъ станетъ бодро и твердо на-сторожѣ души своей. Онъ покажетъ что свята для него любовь къ княгинѣ и сама княгиня. Онъ полонъ трепета; не боязливаго трепета предъ другими, а трепещетъ сознаніемъ что хранитъ и лелѣетъ святая святыхъ души своей. Онъ не замѣчаетъ что теперь рѣже съ княгиней встрѣчаться приходится; она всегда съ нимъ, и что бы она ни думала, что бы ни дѣлала, развѣ не равно люба и мила она ему? Еще онъ ждетъ чего-то. Опять такой же минуты какъ въ которую пожалѣлъ о ней, или инаго чего? Онъ этого не знаетъ и не загадываетъ. Что-то, онъ чуетъ, придетъ, и онъ ждетъ. Душевный трепетъ и ожиданіе довлѣютъ самимъ себѣ; онъ ими живетъ, и любо ему съ ними. Покуда ничего больше не желается, ни о чемъ не загадывается.
Такъ всѣ трое жили душевнымъ особнякомъ, сторожили и берегли свои думы.
Музыкантъ-художникъ ведетъ создаваемые имъ голоса, развиваетъ отдѣльно каждый изъ нихъ; онъ предчуствуетъ къ чему, идутъ они, каждый изъ нихъ; какъ сольются они въ гармонію, ему только вѣдомую и имъ создаваемую. Встрѣтятся ли они въ диссонансѣ, онъ разрѣшитъ его. Люди что голоса; въ своемъ душевномъ мірѣ, шли и развивались они, не вѣдая что въ-ровень съ ними, душевнымъ особнякомъ, звучатъ иные голоса; ни того, въ силу неизбѣжныхъ, отъ нихъ независимыхъ законовъ, сольются ли они въ гармонію, или столкнутся въ диссонансѣ, который не ими разрѣшится.
II.
Сидѣлъ какъ-то князь и книгу читалъ. Въ книгу ли сильно князь вчитался, или задумался крѣпко, только не слыхалъ онъ какъ чернявая Дашутка въ комнату заглянула. Она на порогѣ постояла, повертѣлась, платьемъ пошуршала, но видно князя безпокоить не посмѣла, прочь пошла. Немного погодя послышалось, точно кто черезъ силу дверь волоковую отворяетъ, а та нейдетъ, застряла, и наконецъ подалась съ шумомъ.