-- За бесѣдой, въ саду, знаешь, проговорилъ князь такимъ-же, какъ Дашутка, голосомъ, точно сквозь запекшіеся уста, и также сурово, изъ подлобья, на нее глянулъ.

-- Ладно, приду, тверже прошептала Дашутка, и скользнула изъ комнаты.

III.

О чемъ загорѣлось Дашуткѣ князю сказать? На нее глядючи отчего нехорошо таково князь усмѣхнулся? Отчего съ ней, не какъ съ другой сѣнной сталъ-бы, разговаривалъ онъ? Отчего слышалось въ самомъ его голосѣ что онъ признаетъ въ ней, Дашуткѣ, душу живу? Съ ней говорилъ, какъ съ живъ-человѣкомъ, не какъ со слугой своею?

Сказано выше: былъ-де съ княземъ до сватьбы прорывъ. Теперь время сказать каковъ онъ былъ. Врагъ, баютъ, силенъ, горами качаетъ. О чемъ рѣчь пойдетъ, на то князь не иначе смотрѣлъ какъ на вражеское навожденіе. Онъ не помнилъ какимъ образомъ случился съ нимъ прорывъ; "наведено было", лучше онъ не умѣлъ объяснить своего тогдашняго состоянія. Чтобъ разказаннаго не повторять, припомнимъ только: князь находился подъ гнетомъ обуревавшихъ и одурявшихъ его думъ. Успокойся онъ мыслью, мыслью на мысль наступи, онъ помнилъ-бы этотъ переходъ. Тутъ-же не онъ думой владѣлъ, она имъ. То стремительное, роковое начало что онъ на тугихъ возжахъ держалъ теперь держать было не на чѣмъ. Оно выскользнуло и искало на что бы наброситься.... Подвернулась Дашутка. Подвернись другое,-- иной былъ-бы прорывъ, но также увлекъ-бы онъ его до грани, до того страшнаго мѣста гдѣ-нельзя не опомниться,-- потому: проснется ужасъ и одолѣетъ всѣ другія чувства.

Обхватитъ полымя домъ, бурлитъ, визжитъ и воетъ, крушитъ, палитъ, или далеко заноситъ все что попадетъ въ его вихорь. Глянь, голубь тутъ-же кружится, весь красный отъ огненнаго отблеска,-- кувырнулся и пропалъ въ дыму. Вихрь-ли его занесъ, самъ-ли онъ подвернулся? Въ полымя-же и Дашутка попала; въ расплохъ охватило ее, и прежде чѣмъ опомниться успѣла, ужъ кружилась она и куда-то неслась въ безпамятствѣ. Казалось, вѣкъ ей не опомниться.

Первымъ очнулся князь. Что при другихъ обстоятельствахъ стало-бы источникомъ радости, залогомъ долгаго счастья, то теперь было тѣмъ страшнымъ мѣстомъ, гранью, докуда донесъ ихъ вихрь страсти и гдѣ нельзя не опомниться.... У Дашутки подъ сердцемъ шевельнулся младенчикъ.

Ужасъ содѣяннаго грѣха напалъ на князя. Слѣдомъ за нимъ приходитъ ужасъ стыда. Совѣсть предъ собой, людьми и Богомъ, стыдъ грызущій, язвящій, торопящій скрыть грѣховное дѣло; какъ и чѣмъ пришлось, только скрыть-бы его, чтобы самому не видѣть и люди не могли подглядѣть. Какими мыслями, какими думами можетъ, въ такомъ разѣ, человѣкъ угомонить, заставить замолчать, заклясть все что бурлитъ у него въ сердцѣ? Онъ можетъ только пасть ницъ, лицомъ во прахъ, плакатъ и молиться, если живы въ немъ слезы и жажда молитвы. Князь молился и плакалъ.

Такое рѣшеніе принялъ князь. Дашутка, онъ сознавалъ, ни въ чемъ не повинна; онъ виноватъ; горько и стыдно было ему предъ нею. Бушевала и не давала опомниться страсть, но не было въ ней умѣряющаго и смягчающаго чувства любви, коренящейся въ сердцѣ, скрѣпляющей двухъ воедино. Для князя эта "притча" была навожденіемъ, и первымъ дѣломъ, когда оно ослабѣло, было побѣдить его и стряхнуть съ себя. У него на это нашлась и смѣлость и сила.

Князь позвалъ Дашутку.