Князь нашелъ вѣрнаго человѣка, съ кѣмъ Дашутку отправить. Тотъ князю крестъ цѣловалъ: будетъ въ его душѣ этому дѣлу погрёбъ, погребется оно въ ней на вѣкъ. Наказано: везти дѣвку съ бережью великою, никого до нея сторонняго не допускать, никого въ попутчики не брать; по дорогѣ, на заѣзжихъ дворахъ языкъ держать за зубами; спросятъ куда и откуда, зачѣмъ: "съ Москвы-молъ, за своимъ дѣломъ", и молчокъ. А съ кѣмъ ѣдешь?-- съ женой де. Буде онъ вѣрно все исправитъ, какъ слѣдъ сдѣлаетъ,-- весьма его князь пожалуетъ и на волю отпуститъ; только вольному ему ѣхать куда дальше, тамъ и основаться; вблизи-же о немъ слуху чтобы не было; какъ въ воду канулъ человѣкъ.
Стояла мокрая, непогодная осень съ заморозками по ночамъ, съ дождями и леденцами. Бездорожьице было великое. Князь думалъ: угодно Богу, живъ будетъ младенецъ, отдастъ онъ его въ монастырь на воспитаніе, и дачу великую дастъ; проживеть онъ вѣкъ въ постѣ и молитвѣ, не зная ни отца, ни матери. Ни отецъ съ матерью про него знать не будутъ. Вышло иное: Дашутка не вынесла тяжелаго пути. Родительница не видала своего мертваго младенчика; лежала безъ памяти огнёвой.
Къ лѣту вернулась Дашутка, на свое мѣсто въ свѣтлицѣ. Иванъ-ключникъ вздумалъ-было про то князю доложить.
-- Вернулась, только одно это слово и успѣлъ проговорить.
У князя лицо перекосилось.
-- Не замай, вернулась, съ судоргой въ лицѣ отвѣчалъ онъ.-- Скоро о всякой бездѣльной дѣвкѣ мнѣ докладывать станешь!
Иванъ о другомъ заговорилъ.
Въ домѣ готовились къ свадьбѣ, шили безродной невѣстѣ приданое. Дашутка сидѣла особнякомъ, что дадутъ, дѣлала; ни съ кѣмъ не дружила, ни свары не затѣвала. Съ ней никто, развѣ о дѣлѣ, не заговаривалъ, никто не спросилъ гдѣ побывала, откуда вернулась. Вымещать на ней прошлое некому и не за что было. О ней даже шепоткомъ не судачили. Солучилась бѣда быстро, бурно, неопамятно, и только ужасъ и страхъ оставила послѣ себя. Она была заклятымъ мѣстомъ, куда смѣльчаки ходить не рѣшаются. И прежде Дашутка казалась другимъ "дикою", "Богъ-знаетъ какою". Теперь-же она сама это всѣхъ сторонилась, а всѣ отъ нея и подавно.
Дашутка равнодушно слушала толки сѣнныхъ о свадьбѣ, о томъ какова невѣста. Что ей до этого? не все ли равно? Какъ знаетъ, какъ хочетъ. Молодая княгиня, какъ для другихъ, просто господарыней для нея была; будетъ добра, слава Богу! зла будетъ, и злой покоряться одинаково придется же. Считать ее разлучницей, она не считала; да и какая княгиня разлучница, съ кѣмъ разлучала ее? До него теперь есть ли ей какое дѣло? Онъ чужой. Минувшее кажется сномъ тяжелымъ. Отъ него пустота въ мысляхъ, въ головѣ тяжесть, и на сердцѣ тупая боль. О немъ лучше не вспоминать. "Если живется еще", думалось ей, "такъ бы жилось, какъ будто въ озеро попала, и травой тебя, ряской, сверху затянуло." Слава Богу, никто съ ней не заговариваетъ, ни взглядомъ не жалѣетъ. Самой бы только ничѣмъ на жалость не напрашиваться.
Она любила забиваться въ темные, укромные утолки, куда рѣдко кто захаживалъ. Тамъ она совсѣмъ притаивалась. Кто мимо шелъ, тотъ не замѣчалъ ее. Разъ какъ-то запримѣтилъ ее ключникъ Иванъ. Припомнилъ ли онъ всю ея трудную повѣсть, или что князь отвѣтилъ, какъ онъ вздумалъ было доложить о ней, или жалко было смотрѣть на нее, какъ она прикурнувши сидѣла, только остановился онъ и сказалъ ей слово.