-- Не горюй, молвилъ онъ.-- Не твой грѣхъ. Сама, чай, не знала какъ въ полымя попала. Еще, Богъ милостивъ, можетъ выищется добръ человѣкъ: не посмотритъ, за себя возьметъ.
Душевно, прямо и твердо сказалось это слово. Онъ не вздыхалъ, не плакалъ надъ нею. Точно подъ руки подхватилъ ее, когда почитай совсѣмъ она на землѣ лежала. Въ ней затеплилась неугасаемая лампада благодарности къ Ивану. За такого человѣка, кто эти слова могъ сказать, вѣкъ Богу надо молиться. Они стали для нея маякомъ, якоремъ спасенія. Той соломиной за которую хватается утопающій, и эта соломина не сломилась; съ вѣрой взялась она за нее, и вѣра спасла. Послѣ нихъ она рѣже и рѣже думала о князѣ, о перерывѣ въ своей жизни. Она пробѣгала въ мысляхъ это глухое мѣсто быстро, закрывъ глаза, какъ наяву пробѣжала бы ночною порой мимо кладбища. Чаще ей вспоминались далекіе дѣтскіе годы, и за ними утѣшающія и ободряющія слова: "Не горюй. Еще, Богъ милостивъ, выищется человѣкъ: не посмотритъ, за себя возьметъ."
Иванъ и послѣ былъ съ ней ласковъ; заговаривалъ съ ней, перебрасывался словами и притомъ никогда не намекалъ о прошломъ. Она сроднилась съ мыслью объ Иванѣ. Она жила мыслью что есть человѣкъ кто тебя правильно понимаетъ, каковъ ты есть, и сердце у него золотое: онъ не клянетъ за что всѣ клясть стали бы, выищись только случай удобный, будь это въ ихъ власти. Ей казалось, услышитъ она: "Иванъ де жениться задумалъ", станетъ любить его невѣсту, молиться за нее. А дѣтей его няньчить -- выше этого ничего она не желала. Никому она про это не сказывала, ниже самому ключнику. Скромны и безкорыстны были ея желанія, мало она о себѣ притомъ думала, но ключникъ становился для нея единственнымъ человѣкомъ кого она могла назвать своимъ. Онъ дѣлался для нея дорогимъ; чтобы спасти его отъ бѣды, она съ радостью бы собою пожертвовала.
И вдругъ замѣчаетъ она: этотъ дорогой, ея человѣкъ, хоть къ ней и попрежнему добръ и ласковъ, къ другой становится ближе. Она видитъ это своими глазами, чуетъ своимъ необманнымъ сердцемъ. И кому же близокъ становится? Ей развѣ можно стать ему не женой хоть, а.... Не отъ стыда, не отъ ревности, не изъ скромности не договорила она. Не ей другихъ судить, да и Богъ съ ней, съ этой чужой для нея женщиной! Не договорила оттого что сразу поняла какая бѣда грозитъ Ивану. Какъ его-то спасти? отворотить, отворожить? Какъ сдѣлать чтобы на. думалось ему о ней? Но смотритъ она дальше, полно не попритчилось ли ей? Гдѣ же та близость, ея же она испугалась? И онъ и она за своимъ дѣломъ. Ей самой не приходится тосковать и бояться за него. А съ нею онъ ласковъ. Недавно еще какъ-то, таково привѣтливо говорилъ съ нею.
-- А ты, Дашутка, сказалъ онъ,-- точно здоровѣе стала, моложе глядишь. Говорилъ: не горюй, Богъ милостивъ.
Онъ больше ничего не сказалъ, но ей вспомнились прежнія его слова; не только: "Богъ милостивъ", но и въ чемъ Его милость проявится. Она столько разъ тѣ слова про себя твердила, таково ясно они ей вспоминались что и теперь, казалось, точно онъ все до конца выговорилъ. Чѣмъ дальше, тѣмъ больше росла въ ней увѣренность что точно такъ оно и было; онъ и теперь примолвилъ: "выищется де человѣкъ, не посмотритъ, за себя возьметъ." Не даромъ же человѣкъ такія слова говоритъ? Живутъ же они у него на сердцѣ. Если ему ихъ подсказать; сдѣлать чтобъ онъ ихъ выразумѣлъ.... Но кто скажетъ, кто вызнаетъ отъ сердца ли онъ говорилъ? Она права и чиста предъ нимъ, никогда на него не замышляла, но самой ей спросить и стыдно и страшно. А нельзя не довѣдаться; довѣдается что правда, конца счастью нѣтъ.
Дашуткѣ вспомнилось: князь ей крестъ цѣловалъ: ни въ чемъ не отказывать. Она ни о чемъ доселѣ не просила; теперь пусть онъ сослужитъ ей службу великую.
Вотъ что загорѣлось сказать князю; вотъ что жало ей сердце и трудно высказать было.
IV.
Вечерѣло. Заря на закатѣ догорала; другой край неба темнѣть начиналъ. Въ домѣ собирали ужинать. Князь сказалъ: ужинать де не буду, и въ свой чуланъ-спальню ушелъ. Въ домѣ затихать стало.