-- Былъ разговоръ, важно и многозначительно отвѣтилъ Аѳанасій Никитичъ, и остановился, оглядѣлся чтобъ еще больше важности и значительности своему слову придать.
-- Говори же, Аѳанасій Никитичъ! Будь другомъ, поскорѣй сказывай.
Но Аѳанасій Никитичу думалось: "много важности убавится, разкажетъ онъ прямо про разговоръ"; а потому началъ онъ издалека, поводилъ таки, помучилъ князя, и какъ словъ у него вовсе не стало, приступилъ къ разказу.
-- Солучилось разъ государю великому, началъ онъ,-- на охотѣ быть. Заѣхали далече, отдохнутъ бы пора, а жила кругомъ не видно. Сватъ твой съ государемъ былъ же. Взялъ онъ смѣлость: "не погнѣвись", говоритъ, "великій государь, есть де отсель недалече, съ версту, хоромишки мои стоятъ, за горой не видны: пожалуешь, на вѣки холопа твоего осчастливишь". Государь на то: "ладно молъ, только уговоръ: пріѣду я, угощать угощай, а даровъ чтобы никакихъ. А то мочи моей, говорить, нѣту: куда ни заѣду, съ дарами лѣзутъ. Ровно я къ вамъ за поминками, обирать васъ ѣзжу". Старикъ забожился что изъ воли государевой не выйдетъ. Самъ, знамо, отпросился, впередъ поскакалъ, чтобы все сготовить, государя какъ слѣдъ встрѣтить. Ну, въ домѣ всякая стряпня пошла; старикъ захлопотался вовсе. Пріѣхалъ государь, закусить изволилъ, а тамъ разговоръ пошелъ. Вотъ, въ разговорѣ-то, государь и спроси: "А что", говоритъ, "Засѣкинъ-князь тебѣ, дѣдушка, не съ роднили будетъ?" -- "Въ нашемъ де родѣ жену себѣ бралъ." -- "Хворъ, мнѣ сказывали, на деревнѣ живетъ, ужь не умеръ ли?" говоритъ государь-отъ. "Живъ", сватъ отвѣтилъ. "А живъ, что у него за болѣсть такая?" значитъ, опять государь молвилъ, "не упорство ли? Не старъ еще, служить, чать, можетъ. Отъ службы не хоронится ли? Охъ, дѣдушка, куды упрямыхъ я не люблю." И многое такое говорилъ. Сватъ видитъ: дѣло-тѣ не ладно, сердитовать государь началъ; въ такой часъ неловко про человѣка молвить, погубить его; опять: случай такой упустишь, заговоритъ ли про то государь? Какъ бы, думаетъ, поизловчиться, поизвернуться; и государя чтобы въ вящшее сердце не привести, и человѣку,-- тебѣ, значитъ, службу сослужить. "Какъ, говоритъ, про князя тебѣ, государь, доложить и не знаю, развѣ примѣромъ не прикажешь ли?" -- "Говори примѣромъ". Всѣ и уши насторожили: знаютъ, уменъ старикъ, даромъ слова не молвитъ. "Видишь, началъ, -- лѣтось мнѣ, государь, пристяжка понадобилась. Пріятель мнѣ и говоритъ: есть де у меня такой конёкъ, лошадка добрая! Я ему: "хороша ли на пристяжку?" Такой де пристяжки не сыщешь: голову во-какъ кольцомъ несетъ, языкомъ землю лижетъ." Государь молчитъ, догадаться хочетъ къ чему рѣчь старикъ клонитъ, не спрашиваетъ. Старикъ свое:-- "Я, говоритъ, пріятелю повѣровалъ, деньги тутъ же отдалъ. Привели конька: поглядѣть,-- писаный. Велѣлъ его на пристяжку запречь: ни тпру, ни ну моя лошадка, упрямится, норовиста и-Боже-мой! Я, говоритъ, такъ объ полы и ударилъ: ну, подумалъ, удружилъ же пріятель! Бросовой конь, думаю, да конюхъ, спасибо, надоумилъ: не слѣдъ, говоритъ, государь, на пристяжку его закладать; конь добръ, да не пристяжной, коренникъ прирожденный. И точно: въ корень заложили, не нарадуюсь. Цѣны коню нѣтъ." Тутъ государь выразумѣлъ, весело таково усмѣхнулся, по плечу старика потрепалъ. "Хитра у тебя голова, дѣдко", молвилъ. "А что, старина, уговоръ у насъ былъ, въ даръ тебѣ ничего мнѣ не приносить, а мнѣ отъ тебя не брать. А на хваленаго конька-то глаза разгораются; приводи прирожденнаго-то ко мнѣ на дворъ, въ корню попытаемъ. А отъ службы, говоритъ, все жь отлынивать грѣхъ, и за тотъ грѣхъ быть всякому отъ меня казнену безъ милости, и то де, говоритъ, моего величества привилей." Сватъ за милость государю великому челомъ ударилъ. Нарочнаго къ тебѣ посылать думалъ, да я пригодился. Ты, говоритъ, Аѳанасій Никитичъ, это дѣло лучше оборудуешь. Предоставь, говоритъ, мнѣ прирожденнаго-то, чтобы мнѣ предъ государемъ великимъ въ отвѣтѣ не быть. Такъ-то, князенька, заключилъ разкащикъ, радъ ли? Говори.
II.
Съ лукавою усмѣшкой поглядѣлъ Аѳанасій Никитичъ князю въ глаза: каково-молъ его обрадовалъ? Не то увидалъ онъ, чего чаялъ. Будь онъ на князевомъ мѣстѣ, онъ, кажись, до потолка прыгнулъ бы, на то не глядя что дородствомъ и тѣломъ Господь его не обидѣлъ. Князь же не свѣтился весь радостью; лицо у него довольное только было, не веселое; усмѣхался важно. Старыхъ думъ точно не бывало. Точно пчелы липу въ цвѣту, облепилъ его новый мышленый рой. Ему видѣлась Москва каменная, и онъ ужь не однимъ ли изъ ея столповъ сталъ! Скорѣй бы туда, за дѣло скорѣй бы. Ему чудилось ужь, сидитъ онъ въ думѣ боярской, съ государемъ разговоръ ведетъ.... Только сватъ, главный виновникъ такой перемѣны, не вспоминался ему въ этихъ мечтахъ.
-- Радъ ли, князенька? переспросилъ Полтевъ.
-- Какъ не радоваться, очнувшись отъ мечты, отвѣтилъ князь.-- за таковую радость Бога благодарить надо.
Онъ всталъ, перекрестился, положилъ три поклона предъ образомъ. Аѳанасій Никитичъ вмѣстѣ съ княземъ помолился. Потомъ они трижды поцѣловались. Теперь князь весь радостью свѣтился и радъ былъ со всякимъ радостью своею подѣлиться.
-- Спасибо тебѣ великое, сказалъ онъ и въ поясъ гостю поклонился.-- Воскресилъ меня. А еще спасибо особое: самъ моею радостью порадовался. Теперь ты для меня какъ родной сталъ.