Началось обычное угощенье. За нимъ, Аѳанасій Никитичъ не забылъ одначе княгининъ уборъ разглядѣть, чтобы послѣ женѣ на Москвѣ было что разказать. На головѣ, поверхъ подубрусника, былъ повязанъ убрусъ не простой, тафтяной; тафта лазорева, шита серебромъ, застѣнки (спадавшіе на сторону концы) низаны жемчугомъ. Поверхъ убруса надѣта была шапочка-волосникъ: сама золотная, ошивка-околъ жемчужная съ запоны и каменья. Убрусъ на головѣ заколотъ булавкой-занозой: спень золотой, головка жемчужная. Серьги-двоинки: лалъ-камень и яхонтъ лазоревый. {Въ старину по нашему камней обдѣлывать не умѣли. Дорогой камень пробуравливался и на спенекъ надѣвался. Одинъ камень въ серьгахъ -- одиночки серьги звались. Два камня -- двоинки. Бывали и тройчатыя, въ три камня.} Что перстней-жиковинъ на рукахъ: золотые-съ яхонтцы, съ изумруды, съ жемчуги.
Платье,-- платье на княгинѣ, какъ въ обычаѣ, тройное было: нижняя сорочка, совсѣмъ не видная, верхняя, отъ которой рукава видны были, и лѣтникъ. Верхняя сорочка была шелковая, кушачная: { Кушаками называлась шелковая полосатая ткань.} полосы бѣлы, другія червчаты; по швамъ рукавовъ низано мелкимъ жемчугомъ, веревочкой. Запястья (низъ рукавовъ) особымъ убранствомъ отличались: были искусно шиты золотомъ и серебромъ. Лѣтникъ замѣнялъ нынѣшнее платье. Онъ кроился въ родѣ сорочки, и накладной былъ, то-есть сверху надѣвался, спереди безъ разрѣзу, который на пуговицахъ дѣлался въ иныхъ опашныхъ одеждахъ. Рукава у лѣтника особые были, назывались накапками. Рукава эти пускались длинные, во всю длину платья, и сшивались только до половины и то сверху. Они ниспадали, и изъ подъ нихъ видны были рукава сорочки. Снизу накапки вовсе не сшивались, а къ нимъ приставлялись вошвы, косынки аршина въ полтора длиной. Вошвы были шириной вершковъ десять, а книзу округлялись. На княгинѣ былъ лѣтникъ: камка бурская, по лазоревой землѣ шиты мелкія травы бѣлымъ да червчатымъ шелкомъ съ золотомъ; вошвы: бархатъ венедицкій черепъ съ золотомъ и петлями: петли низаны жемчугомъ.
Пока Аѳанасій Никитичъ на княгиню глядѣлъ и уборъ ея запоминалъ, князь нѣтъ-нѣтъ, да на Дашутку взглянетъ. Пошло обычное угощенье. Князь, хоть гостя и подчивалъ, думалъ совсѣмъ о другомъ. Вспоминался ему вечеръ намеднишній, то въ саду мѣсто что Дашутка знала, и слова ея. Онъ, по крестному цѣлованью, просьбу ея обѣщалъ исполнить. Слова порушить нельзя. А какъ его исполнить,-- ѣхать надо. Эхъ, три дни даромъ прошли. Все успѣю молъ, думалось. А теперь какъ успѣть? Правда, ему съ Ванькой переговорить только надо. Разговоръ небольшой; спросилъ: люба, аль нѣтъ, и баста. Только не при княгинѣ. О Дашуткѣ при княгинѣ, князь зналъ, слова онъ не промолвитъ. Не то чтобы выдать себя онъ боялся, а нельзя. Почему нельзя, о томъ рѣчи быть не можетъ. Ясно одно: безъ княгини разговоръ пойдетъ; Аѳанасій Никитичъ при томъ не помѣха. Объ одномъ только не вспомнилъ князь: вчера еще казалось ему, самъ Богъ велитъ Дашуткѣ помочь, а теперь: только поскорѣй бы эту обузу съ плечь долой.
-- А что, княгиня промолвила,-- гостю дорогому съ дороги чѣмъ Богъ послалъ закусить не угодно ли?
Они перешли въ другую комнату.
Тамъ стоялъ столъ, браной скатертью накрытъ. Чего на томъ столѣ наставлено не было: всякихъ, ѣствъ, литій, заѣдокъ, закусокъ, сластей! Дѣло было въ Петровки, рыбный столъ сготовленъ. Пироговъ однихъ: съ бѣлорыбицей провѣсною, съ осетриной, долгіе пироги съ горохомъ. А тамъ пирожки и рыба всякая: стерлядка разварная, щучина просольная подъ хрѣномъ, караси, окунь разсольной, бѣлой рыбицы звено судакъ, лещь, осетрина. Уха была окуневая, и карасевая была, и щучья, была же. А сластей, винъ и до завтра всего не перечтешь! Спасибо гость не побрезговалъ, за двухъ кушать изволилъ.
Одному Аѳанасій Никитичъ дивился: доселѣ князь ни слова княгинѣ про отъѣздъ не сказалъ, и самому ему словно не по себѣ. Не навести ли умненько разговоръ? Благо, чару ему пить пришлось: онъ случая не упустилъ, хозяевамъ списибо за хлѣбъ-соль сказалъ, да кстати словцо закинулъ.
-- Дай, молвилъ,-- Господи и на Москвѣ намъ хлѣбъ-соль водить, женами знакомымъ быть. Княгиня,-- на нее гляжу -- не спѣсива: авось женишкой моей не побрезгуетъ.
Ѳедосья Ларивоновна не знала что отвѣтить, на мужа поглядѣла. Князь поблагодарилъ гостя и коротко княгинѣ объявилъ: "на Москву де скоро ѣдемъ, великій государь на службу требуетъ". Ровно не о радости большой, о пустякахъ рѣчь шла! Ровно княгинѣ до этого дѣла не было!
А все же князь никакихъ распоряженій объ отъѣздѣ не сдѣлалъ. Полтевъ какъ на иголкахъ сидѣлъ. Пустился онъ лясы точить о томъ, о семъ. Все князь не собирается. "О Москвѣ развѣ что разказать, тогда не вспомнитъ ли?" подумалъ Полтевъ.