Долго ли, коротко Иванъ въ двоихъ думалъ простоялъ бы, неизвѣстно. Не въ однихъ онъ думахъ жилъ, въ ключахъ ходилъ. Какъ ключника, позвали его; тотъ съ тѣмъ, другой съ этимъ. Мірская суета, дѣло повседневное ждало его.
Онъ сталъ распоряжать этимъ дѣломъ; съ прикащикомъ на счетъ подводъ переговорилъ; что для княгинина отъѣзда запасти надо -- подумалъ; заглянулъ туда и сюда. Ключникъ по дому и по двору ходить, и думаетъ о томъ какъ княгиня на его рукахъ останется. О томъ, послѣ сегодняшняго поручитъ ли князь ему княгиню, мысли у него не было.
Но въ домѣ и во дворѣ все не по-старому; то же бы кажись, да не то. Такое же, при подобныхъ обстоятельствахъ, всюду бываетъ. Князь, господарь, хозяинъ уѣхалъ, обиходъ порушенъ и всѣ это чувствуютъ. И всѣ безповоротно отдаются этому чувству. Чтобы выйти изъ него, никто не старается; ничего ради этого не сдѣлаетъ. Точно всѣ сговорились и знаютъ: ничѣмъ-де не пособишь, подождать надо; день-другой пройдетъ, и опять колесо въ колею попадетъ, въ старую ли, въ новую, или кто втолкнетъ его въ колею-то, только все на ладъ настроится, заведется какой ни на есть обиходъ, и къ нему всѣ безъ всякаго сговора привыкнутъ и за дѣло примутся какъ ни въ чемъ ни бывало.
Но покуда порушеніе обихода всѣхъ томитъ. Дворня кучками стоитъ, ровно дѣлать нечего; про Москву толкуютъ, и все ужь перетолковали, кажись, а не расходятся. Кто-то заговорилъ громко таково и ладно, его слушать бы, а кучка расплываться стала. Который отошелъ, самъ не знаетъ куда и зачѣмъ пошелъ, слоняться началъ. Тутъ кучка расплылась, а тамъ, гляди, новая столпилась. И опять стоятъ и толкуютъ о чемъ-то, и всякій думаетъ: толковать не о чемъ. И опять разбредутся, и опять сойдутся. И томитъ всѣхъ порушенный обиходъ. Иванъ что прикажетъ, сунутся дѣлать, анъ дѣло не спорится, въ разбродъ пошли. И постепенно то же что всѣхъ, Ивана одолѣваетъ. Онъ не столько дѣлаетъ сколько слоняется, и мысли въ головѣ тоже слоняться пошли.
То же и на княгининой половинѣ. И тамъ дѣло не спорится, и тамъ слоны продаютъ. Княгиня еще бодрѣе всѣхъ. Велитъ она всѣ князевы сорочки въ мѣсто собрать: кинулось девять сѣнныхъ, и -- гляди -- всѣ-го вдесятеромъ, двѣ сорочки черезъ силу волокутъ, да и съ тѣми не столько идутъ, сколько на мѣстѣ толкутся. И княгиню охватываетъ то вѣяніе что надъ всѣми носится. И она больше слоняется чѣмъ дѣло дѣлаетъ.
То же что въ маломъ видѣ въ отдѣльномъ домѣ, бываетъ порой въ несравненно большемъ и сложнѣйшемъ образѣ почитай въ цѣлой землѣ. Какъ старый обиходъ порушится, все зашатается, заслоняется, мышленая бездорожица встанетъ; а тамъ, не замѣтишь какимъ побытомъ опять всѣ за дѣломъ, за работой, и остальные шатуны стали притчей во языцѣхъ, а еще не задолго раньше самый что ни есть шатунъ чуть не вожакомъ казался.
III.
Княгиня, какъ сказано, за что приняться не знала. Ей, то казалось, надо бы ключника повидать, съ нимъ посовѣтовать; то отстраняла отъ себя эту мысль, почему -- сама не знала. То послать за нимъ хотѣла; то думала пойду гдѣ-нибудь встрѣчу. Вспоминалось какой разговоръ между княземъ и ключникомъ слышала; къ чему онъ былъ, она не знала, и мысль на этомъ не останавливалась, а переходила на другое совсѣмъ не похожее. "Когда же пелену-тѣ кончу?"' приходило въ голову. "За черничкой дѣло, а ее нѣтъ." И опять шатнулась мысль. Не на Москвѣ ль теперь княгиня побывала? И опять мысль скользнула, безслѣдно пропала, и опять вспомнила про что-то княгиня, и это воспоминаніе скользнуло и пропало же.
Княгиня пошла по дому и, сама не знала какъ, забрела въ одни изъ многочисленныхъ сѣней. Изъ нихъ она вышла бы и снова побрела, куда ноги несутъ, кабы въ комнатѣ возлѣ не послышался ключниковъ голосъ. Она остановилась и слушаетъ, съ мѣста не двинется, сама не зная зачѣмъ остановилась и слушать стала.
Незадолго до княгинина входа, въ тѣхъ же сѣняхъ столкнулись Иванъ съ Дашуткой. Дашутка не знала былъ ли про нее у князя съ ключникомъ разговоръ, и если былъ, то каковъ. Она только мучилась: неужели князь до Москвы ея дѣло отложитъ?