-- А готово, въ путь пора. Присядемъ.
Они присѣли, потомъ помолились; князь ласково съ женой простился, наказалъ не печалиться; она просила до крыльца проводить его, и въ томъ отказа ей не было. Князь видимо былъ покоенъ, точно ничего не случилось.
Иванъ едва видѣлъ что вокругъ его творилось, хотя присѣлъ вмѣстѣ съ другими и перекрестился, какъ всѣ молились. Князь на уходѣ ни слова ему не сказалъ.
III.
Князь съ Полтевымъ ѣхали молча.
Аѳанасій Никитичъ не мало тому что видѣлъ и слышалъ дивился. "Знамо, князь всегда съ нимъ разчесться успѣетъ", думалъ онъ, "а все же не пойму что за разговоръ такой межь ними былъ". Онъ не впутывался и теперь спрашивать не смѣетъ -- не его дѣло. А отстать отъ думы все не могъ, хоть ничего не придумать, да и сомнѣвался чтобы додумался до чего.
Иноходецъ бодро шелъ подъ княземъ, выступалъ мѣрно. Ни о чемъ князь не думалъ; пусто и темно у него въ головъ было. Онъ не злобился, про Ванюшку не вспоминалъ, не радовался даже что княгиня, ничего про Дашутку не услыхала. Точно все сейчасъ случившееся для него стороннимъ цѣломъ было; точно ѣхалъ онъ большою дорогой, и попалъ на постоялый дворъ, а тамъ ссора ли кая, дѣлёжка ли шла,-- онъ вмѣшался, свое слово сказалъ, все утихомирилъ и опять на коня всѣлъ, дальше поѣхалъ. Ѣдучи дорогой, онъ ни о чемъ не думаетъ, хоть какъ будто и есть у него свое дѣло, о чемъ гораздо подумать надо.
Иноходецъ шелъ подъ княземъ бодро, выступалъ мѣрно. Вѣтерокъ сталъ въ лицо подувать. Онъ началъ чувствовать мѣрный и бодрый ходъ коня, и та выступка ему показалась. "Экъ выступаетъ!" наблюдалъ онъ, "ровно коренникъ добрый". И онъ усмѣхнулся: "каково-де хорошо сватъ меня предъ государемъ великимъ въ коренники поставилъ"; выпрямился на сѣдлѣ, грудью впередъ подался, точно напрягся тяжесть какую везти. Мѣрно и бодро шелъ иноходецъ; мѣрно и бодро пошли князевы мысли, прямо по дорогѣ въ Москву. Князю легко стало и онъ про Москву съ Аѳанасій Никитичемъ заговорилъ. Впередъ, все впередъ шла князева дума и ни разу онъ мышленно на домъ не оглянулся. Намъ же пора оглянуться.
Иванъ, по князевомъ уходѣ, остался въ комнатѣ и словно душило его что. Ровно подземнымъ ходомъ онъ шелъ, и вдругъ надъ нимъ, спереди, сзади, сводъ земляной рухнулъ. Очи запорошило, голову ошеломило, грудь сдавило, всего человѣка отуманило. Очнулся, живъ еще, руки-ноги цѣлы. Что тутъ дѣлать? Ждать ли, пока спохватятся, отроютъ, аль поискать лазу какого, хоть чутошнаго, нѣтъ ли? Князевъ ли гнѣвъ на него обрушился, или иное что? О томъ гнѣвѣ что думать! Князева намѣренія думаньемъ не перемѣнишь: что похочетъ, сдѣлаетъ. И не дорого Ванькѣ: помилуетъ его князь, или нѣтъ. Дорога ключнику одна на свѣтѣ -- княгиня. О ней онъ думалъ, какъ князю отвѣтъ давалъ; она же своимъ приходомъ спасла его. Онъ понялъ отчего злоба на него напала, какъ князь о Дашуткѣ заговорилъ. Не будь этого въ мысли, въ тайной, глубоко схороненной мысли, съ чего бъ онъ противъ князя всталъ, противъ рожна попралъ? Теперь, и теперь только, онъ смутно выразумѣвать началъ: точно, князь не неволилъ его, силомъ жениться не заставлялъ. Охъ, знай князь что боронилъ ключникъ, за что онъ противъ него всталъ!
Каковъ онъ теперь предъ княгиней, въ ея мысляхъ, живетъ? Вотъ что ему важно знать. За одного ль князя страшилась она, или, хоть чуточку, и за него? Будто тутъ, съ этой стороны, свѣтъ блеснулъ, и одинъ онъ можетъ его изъ-подъ обвала вывести. И на этотъ свѣтъ пойдетъ онъ, и пока онъ свѣтитъ, онъ живъ еще, а померкнетъ, и жизнь померкнетъ.