Съ этихъ мѣстъ княгиня слушать стала.
-- Поговорить съ человѣкомъ не смѣла, а подъ него подкопаться смѣлости хватило? А? Врешь ты. Умыселъ тута былъ, и я его насквозь вижу.
-- Ей-Богу же, начала было Дашутка.
-- Врешь ты. Былъ. Что человѣкъ пожалѣлъ тебя, ты о немъ же помышлять стала? А?
-- И вотъ тебѣ Богомъ клянуся, горячо отвѣчала Дашутка,-- и чтобы мнѣ умереть сейчасъ: никакого на тебя у меня умысла не было. Какъ пожалѣлъ ты меня, снова родилась я точно, и слезы у нея въ голосѣ послышались.-- Та твоя жаль по ночамъ маѣ снилась, забыть я ее не могла. Думала, дура, счастья попытать, а вотъ.... прости меня въ томъ....
Дашутка вовсе рыдала.
-- Ахъ ты шельма, шельма, притворщица! сказалъ Иванъ на нее глядючи, качая головой, съ ненавистью въ голосѣ.-- Такъ я въ обманъ и дался, твоимъ уверткамъ повѣровалъ? Вертись сколько хочешь, а умыселъ твой знаю.... и тебѣ скажу.
Онъ остановился, точно приготовиться хотѣлъ каково сказать, и со страшною издѣвкой въ голосѣ, будто чему радуясь и въ то же время ненавидя того съ кѣмъ говорилъ, промолвилъ:
-- Жила я у князя въ полюбовницахъ, глупа была, попановать не удалось. Дай, молъ, къ ключнику въ жены напрошусь; князь мнѣ за любовь мою въ томъ откажетъ ли? Тута де я смиренство свое покажу, за старое въ три-дорога попаную!
Жесточе оскорбить нельзя было. Отъ жгучей боли у Дашутки всѣ слезы высохли. Не только душа ея въ грязь брошена, но еще ногами со смѣхомъ затоптана.