Онъ свелъ ее въ шалашикъ, на солому уложилъ, самъ подлѣ сѣлъ.
-- Сосни; послѣ слезъ-то хорошо. Ишь раскипѣлась какъ, вся! Во снѣ отхолонеть, сердце-то.
Она не слушала его, но самые звуки его тихой, прерывистой рѣчи успокоивали ее.
-- Тогда еще, разсуждалъ онъ,-- какъ ѣздила-то, вертаться сюда не надо бы. Отпустилъ бы. Со мной прожила гдѣ. Тихо, мирно, далеко. Гдѣ обидчиковъ меньше. Да.
Онъ долго говорилъ, больше самъ съ собою. И все прерывистѣе и прерывистѣе ковыляла его рѣчь. Дашутка еще попить попросила; онъ подалъ и опять заговорилъ. Дашутка забываться стала; по временамъ только во снѣ всхлипывала и тяжко ворошилась. Старикъ останавливался, глядѣлъ на племянницу и опять свое. Потомъ помолчалъ и сталъ творить молитву, останавливаясь на каждомъ словѣ, точно обдумывалъ его, и воздыхая.
"Господи.... помилуй! Помилуй.... Господи!" слышалось въ шалашикѣ.-- "О-о-охъ, помилуй!"
А ужь ночь темна на дворѣ стояла.
II.
Ключникъ съ лѣстницы бережно сошелъ. Ему не хотѣлось ни съ кѣмъ встрѣчаться, тѣмъ паче говорить. Отъ всѣхъ сторонясь, онъ черезъ дворъ прошелъ и только думалъ: "кто не остановилъ бы". За воротами онъ свободнѣй вздохнулъ; "слава Богу, никто", подумалъ. Онъ къ рощѣ повернулъ, черезъ плетень перелѣзъ, въ самую гущу забрался: тутъ никто не увидитъ, не окликнетъ.
Иванъ про одного забылъ: про самого себя. Пока отъ другихъ хоронился, ему было занятье. Теперь же онъ самъ-другъ съ собою остался, и приходится самому себѣ отвѣть давать. Всякій знаетъ: такой съ самимъ собою разговоръ, какъ со вторымъ лицомъ идетъ, и это второе лицо только спрашиваетъ, и грозно таково; отъ него не увернешься: сейчасъ фальшь подмѣтитъ. Люди зовутъ это второе лицо совѣстью, или сознаніемъ, потому глядя къ которой сферѣ, умственной, или нравственной, относятся вопросы.